Дарья Зарубина 
Носферату

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6887087
«Дарья Зарубина. Носферату»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978-5-699-71497-1
Аннотация

Обнаружив во время командировки на планету Гриана труп би-щины — женоподобного существа, не предназначенного для размножения, — русский журналист Носферату Шатов и не подозревал, что ему придется заняться расследованием еще более загадочного преступления. На этот раз был убит дипломат с планеты Саломар. А это уже грозило серьезными проблемами, вплоть до объявления Земле войны. К тому же в дело оказался втянут родной дядя Носферату. У бойкого журналюги, который меняет планеты как женщин, а женщин — как перчатки, остаются считаные дни, чтобы докопаться до истины…

Дарья Зарубина
Носферату

Часть 1
Ночью все кошки…

Весенняя ночь была настолько мягкой и беззвучной, что на минуту мне показалось, что я на Земле. Знакомую с детства картину нарушало только отсутствие луны. На ее месте на небосклоне светились два спутника Грианы, которые наши переводчики адаптировали к земным языкам как Галеон и Шхуна. Да и сама Гриана, возьмись за нее всерьез умельцы-адаптаторы, называлась бы, скорее всего, Флагманом. Прекрасная сине-зеленая планета вроде нашей Земли, населенная настолько похожими на нас существами, что не задумываешься, называя их людьми. Однако я по привычке предпочитаю видеть перед собой в длительных командировках знакомые земные лица. И одно из этих лиц уже несколько секунд пыталось проломиться ко мне сквозь кусты — моя домработница Марта. Даже если бы она не причитала и не завывала так на своем родном немецком, я все равно узнал бы ее по пыхтению и звону ключей. Марта до самозабвения обожает ключи.
— Ферро! Ферро!
Хрустальный свет заливал бледный песок под моими босыми ногами. Галеон уже сверкал в зените серебряной кроной, растущая Шхуна чуть отставала от него, но резво сокращала разрыв, стремясь к полуночи нагнать соперника. Ее левый золотистый бок, похожий на трепещущий парус, едва касался острым краем крыши главного здания корпорации «Нако». Мне даже показалось, что я вижу свет в окнах Марь. Надо будет позвонить ей завтра. Позвать на кофе.
— Ферро!!
Я не откликнулся, надеясь, что цунами промчится мимо. Марта заметила меня сквозь ветки и запричитала с удвоенной силой и громкостью:
— Ферро! Там труп! Там тело!
— Милая Марта. — Я всегда в таких случаях стараюсь говорить как можно спокойнее и серьезнее. — Если ты будешь так кричать, станет плохо с сердцем и мне придется делать тебе его непрямой массаж вместе с искусственным дыханием, а я этого не хочу. Не обижайся, но как женщина ты не в моем вкусе.
Только такие шутки способны привести ее в себя, а может быть, наоборот — вывести, но в любом случае то, что мой берлинский божий одуванчик злится, означает, что самое страшное позади. Старушка задыхается от гнева, кипит и забывает про свои страхи, и из нее можно вытрясти хоть немного в самом деле полезной информации. Проверенный способ доказал свою действенность. Марта уткнула кулачки в пухлые бока, обтянутые полосатым льняным платьем, вскинула голову, став ростом почти мне по плечо, и ее седина вспыхнула платиной в свете двух лун.
— Если ты не прекратишь эти намеки, я уволюсь. Я старая женщина. Прожила долгую и достойную жизнь и не намерена…
Я примирительно обнял ее за плечи. Напоследок пошевелил пальцами, наслаждаясь прикосновением еще теплого песка, надел носки и ботинки и повернулся к домработнице.
— Ну что ты, Марта, я без тебя просто пропаду. А если уйдешь, то не факт, что найдешь другого такого хозяина, который будет терпеть брюзжание, галлюцинации и обращение на «ты».
Видя мою улыбку, она снова закипела и, как всегда, от негодования незаметно для себя перешла на немецкий. Но, на мое счастье, я неплохо владею этим славным языком и потому никогда не прерываю ее, пока она обрушивает на мою голову всю фауну окрестностей Гамбурга.
— …и свинья, — закончила монолог разъяренная Марта, и я понял, что теперь самое время перейти к делу.
— И где труп?
— Какой? — недоуменно спросила она, поправляя чепец.
— Это ты бежала и кричала «труп». Вот я и спрашиваю.
Ее красное от ругани лицо побледнело, а глаза распахнулись как ярмарочные ворота, из чего я сделал вывод, что Марта всерьез напугана.
— Там, в поле. У самого леса.
— Марта, а ты уверена, что это труп, а не груда тряпок? В последний раз, когда ты думала, что к нам лезут воры, оказалось, что в твое окно стучал нетопырь.
Марта снова надулась, как большая амбарная мышь, и забормотала что-то себе под нос, опять начисто забыв о теме разговора.
— Ну ладно, — примирительно сказал я, отчасти потому, что всегда иду на мировую первый, отчасти потому, что и виноват в перебранке чаще всего я. — Веди меня, Вергилий, тропами ада.
Марта круто развернулась и с оскорбленным видом посеменила вдоль берега. Мне ничего не оставалось, как покорно поплестись за ней, предвкушая очередной домашний анекдот. Льняная юбка шуршала по траве. Марта торопливо переваливалась в сторону дома и, засунув руку в карман, звенела ключами, стараясь успокоить нервы. Кто знает, может, действительно труп.

* * *

Так и есть. С этой Мартой не обойтись без анекдота. Труп был на месте. Мертвее не придумаешь. Но оказалось, что это всего-навсего дохлая кошка. Условно — кошка. У вполне земной на вид Мурки оказалось две пары круглых ушей и хвост, пушистый, как у белки. Но, решив, что в темноте все звери такого размера могут называться кошками, я решил не углубляться в исследования грианской фауны. Тем более что животине, судя по степени окоченения, было уже совершенно все равно, как ее назовут. Правда, умерла котейка явно не своей смертью, поскольку ее бренные останки хранили четкие отпечатки автомобильных шин.
— Марта, ты водила близкое знакомство с этой дамой? Стоило из-за этой хвостатой покойницы разрушать такой дивный вечер? — Я был немного зол и поэтому вложил в слова весь свой сарказм.
— Ферро, ты не понимаешь. Это мертвое животное видно из окна нашей кухни. Ты же не хочешь, чтобы я готовила еду, глядя на раздавленную кошку, — виновато, со слезой в голосе сказала Марта.
— Марта, из окна нашей кухни эта покойная Мурка кажется бугорком земли, — как можно терпеливее отозвался я.
— Но этот бугорок насторожил меня, я пошла и увидела это. И теперь, даже не разглядывая, я буду знать, что это не земля, а дохлое животное.
— Ладно, Марта, если тебя это так беспокоит, я закопаю ее где-нибудь подальше от наших окон, — весомо сказал я, стараясь, чтобы прозвучало «как отрезал».
Марта радостно закивала, а это значило, что вместо того, чтобы вернуться на пляж, сесть на песок и предаваться приятным мыслям, я отправлюсь в гараж за резиновыми перчатками и лопатой. Чего не сделаешь, чтобы порадовать старую, впавшую в маразм домработницу.

* * *

Марта осталась дома, чтобы не видеть, куда именно я закопаю бедное животное, а я вернулся на поле, не без брезгливости поднял жертву наезда за хвост и отнес на пару сотен метров вдаль от дороги, так, чтобы ее безымянная могилка не была видна ни из одного окна нашего дома. В какой-то момент закралась предательская мысль вернуть трупик на место, а утром попросить у Марь какую-нибудь корпоративную квартирку в центре Чигги, подальше от мертвых кошек. Не откажет же Машка другу детства, который не так часто прилетает в гости. Но я мужественно отогнал подлую мыслишку. Тем более что похоронить кошку я уже обещал, а обещания свои выполняю.
В сумерках выбрать подходящее место для захоронения бренных останков существа, условно называемого мной кошкой, было трудновато. Вполголоса нехорошо отозвавшись о самом бедном животном и его блудливых предках, я наугад ткнул лопатой в траву и с удовлетворением отметил, что немного правее земля более мягкая и податливая, а значит, возделывание грианской целины моими скудными журналистскими силами можно было отложить на неопределенное время.
Я пару раз глубоко копнул лопатой и бросил кошку в образовавшуюся ямку, но животное решило не сдаваться без боя и, бесцеремонно раскинувшись, в ямку не поместилось. Я снова вытащил ее и копнул глубже. Земля была рыхлая, и первые два раза лопата входила легко, но теперь она наткнулась на препятствие, скользнула по нему, и из-под земли показался палец. Блеснул покрытый розовым лаком ноготь.
Мое сердце застучало сильнее. Неужели удача сама плыла мне в руки? Кажется, это был не просто палец, а цель моей командировки.
Я присел на корточки и руками разрыл землю. Показалась полненькая женская ручка и сиреневый рукав.
Мне ужасно хотелось самому продолжить раскопки, но правила требовали сообщить органам правопорядка. И, подумав, я решил на сей раз подчиниться. Как-никак, я здесь не только не в своей стране, я на чужой планете, а следовательно, обязан поддержать престиж Земли в глазах грианцев.
Я вернулся в дом и собрался воспользоваться телефоном в прихожей, когда заметил заинтересованное лицо Марты, появившееся из приоткрытой двери кухни.
— Ферро, ты ее закопал? — опасливо спросила старушка, и во всех морщинках вокруг ее светлых глаз отразилась тревога.
Эх, про кошку-то я и забыл. Так и оставил бедное животное валяться рядом с моей таинственной находкой. Но не объяснять же Марте, что я забыл о ее четвероногой подруге из-за того, что нашел мертвеца покрупнее.
— Твоя приятельница обрела вечный приют, Марта, можешь быть за нее спокойной, — уклончиво ответил я и прошел в кабинет, чтобы позвонить с «КОМа». Каждый раз во время моих бесконечных межпланетных командировок, шлепая по клавишам этого замечательного аппарата, мысленно передаю привет Грише Комарову, который жил себе и жил в своем Ростове-на-Дону, паял что-то на правах младшего научного сотрудника, да и спаял Комплексный космический коммуникатор Комарова. Потом, естественно, гражданин Комаров волшебным образом стал вдруг сотрудником Академии космической связи в Лондоне, с соответствующими привилегиями, орденами, бонусами и гражданством, однако права на «КОМ» совестливый Гриша оставил родной стране, которая этим незамедлительно воспользовалась. А поскольку не менее совестливая Машка сделала из Чигги Грианскую область Российской Федерации, «КОМы» появились на восьмом материке раньше, чем в Ростове. И если на Земле пока еще для беспроводного общения не придумано ничего более удобного, чем старый добрый доисторический мобильник, то на планетах Нереитского Договора сносную, хотя и довольно дорогостоящую, связь может обеспечить только «КОМ».
Грианские аппараты внутренней материковой связи, которые я, по земной привычке, называю телефоном, представляют собой крайне крепкий орешек для неподготовленного, ослабленного алкоголем, никотином и прочими нехорошими излишествами землянского мозга. Я лично считал и продолжаю придерживаться мнения, что без пол-литра нашей «Российской» к грианскому телефону нормальному человеку вообще подходить не следует. Благодаря жмотству моего родного шефа, наотрез отказывающегося оплачивать КОМ-звонки своих сотрудников, мне пришлось с грехом пополам освоить местный чудо-телефон. Однако в сложившейся ситуации я не мог отказать себе в скромном удовольствии воспользоваться нетленным изобретением бывшего соотечественника.

* * *

Грианский патруль приехал значительно быстрее земного и тактично ждал меня возле леса, так что Марта, которую я попросил приготовить в память кошки утку с черносливом, омлет и что-нибудь еще по-настоящему немецкое, наверняка ничего не заметила.
Ребята бодро раскопали тело целиком.
Невооруженным глазом было заметно, что обладательницу пухленькой ручки задушили. Орудие убийства, сиреневый шелковый шарф, остался туго обмотанным вокруг ее шеи.
Грианцы по рации вызвали экспертов и машину для перевозки трупов.
Маленький и рябой полицейский предельно тактично отвел меня в сторону для допроса, и я вновь поразился, насколько грианцы похожи на землян.
— Ваше имя, фамилия, место постоянного проживания, род занятий, — отчетливо прочитал он, держа перед собой листочек с анкетой земного образца, в которой оказались вопросы на восьми языках моего родного геоида, в том числе и на жизнерадостном корявом русском.
— Шатов Носферату Александрович, Земля, город Санкт-Петербург, межпланетный обозреватель журнала «Галактика слухов», — бодро ответил я и подождал, пока слабенький переводчик полицейского справится со своей задачей.
Рыжий служитель порядка приподнял брови, но промолчал. И вы не представляете, как я был благодарен ему за то, что его удивила моя профессия, а не мое, скажем прямо, неординарное имя. Вот за это люблю работать на других планетах — кое-что человеческое им все-таки чуждо.
— Пол, возраст?
— Мужской, тридцать два года. — Безумно хотелось добавить, что до этого я еще двадцать пять лет был женщиной, а до восьми лет вообще обходился без пола, но рыжий полицейский смотрел на меня так доверчиво, что глумиться над ним не повернулся язык.
— Сколько времени находитесь на нашей планете и бывали ли на ней ранее? Если да, то сколько раз и насколько долго это продолжалось?
Вопрос снова показался мне смешным, но я сдержался и не стал демонстрировать этого. Как-никак, погибла женщина, возможно, моя сопланетница, и полицейский вряд ли понял бы мое неуместно веселое настроение.
— При каких обстоятельствах вы обнаружили тело?
— Понимаете, как ни глупо это звучит — я хоронил кошку.
И тут, глядя на его вытянувшееся лицо, я понял, что рассказывать все, как это происходило на самом деле, было бы идиотизмом. Следовательно, нужно изложить этому миляге версию, предельно общую и похожую на правду.
— Я хоронил любимую кошку моей домработницы. Кошка оказалась достаточно упитанной, и мне потребовалась ямка довольно приличной глубины. В процессе рытья этой ямки я и обнаружил тело, точнее, палец этой женщины, затем раскопал руку, а потом пошел домой и позвонил вам.
— Извините, господин Шатов, но вы ошиблись. Найденное вами тело не является телом женщины. Это бищина. Однако я полагаю, что землянам трудно с первого взгляда определить разницу, что в какой-то мере извиняет вашу бестактность по отношению к покойной.
Позвольте тем, кто не представляет, о чем речь, кое-что прояснить. Я так много говорил о том, как грианцы похожи на нас, землян, что совсем забыл упомянуть, чем же они от нас отличаются. Так вот: их мужчины — практически ничем. Точнее, тот пол, который наши адаптаторы из Министерства по межпланетным связям предложили квалифицировать как мужчин. Возможно, и на Землю, и на Гриану когда-то давно высадились, отчасти говоря словами старика Дарвина, две абсолютно одинаковые космические обезьяны, прилетевшие, как я подозреваю, с Большой Нереиды. Возможно, что они даже одновременно взяли в руки палки, вот только хвосты у них отвалились немного по-разному. И так получилось, что жители Грианы в отличие от нас имеют иное разделение полов — их три. Кроме, условно говоря, мужчин есть еще женщины (опять же квалифицированные так нашими адаптаторами) — милые, вполне женственные существа без груди, но с системой внешних и внутренних органов, более-менее похожей на репродуктивную систему землянки. За одним исключением… Грианка имеет один яичник, расположенный на самом верху куполообразной полости, отдаленно напоминающей матку, однако она не сокращается, а яйцеклетка, не оплодотворенная в течение восьми дней после созревания, рассасывается стенками полости. Но самыми удивительными существами Грианы являются бищины (так их опять же окрестили наши творцы из отдела лингвистической адаптации, звучит дико, но слышали бы вы, какое уморительное слово для обозначения этого пола соорудили наши коллеги из Оксфорда).
Прошу простить меня за такое подробное изложение анатомических деталей наших братьев по вселенной, но, к сожалению, без этих небольших отступлений рассказ мой окажется вам абсолютно непонятным.
Так вот. Бищины представляют собой внешне вполне аппетитных фемин, со всеми необходимыми округлостями и выпуклостями, способными возбудить у полноценного земного мужчины вполне земное желание размножаться. Но в этом-то вся загвоздка — отношения с мужчинами у бищин носят скорее развлекательный характер. Вообще мне очень нравится классификация наших японских коллег-лингвистов, которые разделили грианскую любовь на три подвида: увлеченная любовь — между мужчиной и женщиной (про этот вид не мне вам рассказывать), изобретательная любовь — между мужчиной и бищиной (об этом виде я мало что могу сказать, однако поговаривают, что на этот счет любого землянина вполне может просветить любая жрица любви от Тверской до пляс Пигаль) и созерцательная любовь — между женщиной и бищиной, и вот об этом стоит сказать особо, но я снова боюсь переутомить вас излишними подробностями. Скажу только, что бищина-то как раз имеет просторную и гиперэластичную маточную полость, снабженную… извините за натурализм, щупальцем, которым она извлекает из тела женщины оплодотворенную яйцеклетку, после чего вынашивает и производит на свет наследника тройственной семьи.
Теперь, когда вы в принципе представляете себе, в чем дело, вы можете себе вообразить, как я выглядел в глазах рыжего стража порядка — подслеповатым студентом-заучкой, вместо молодой будущей матери уступившим в троллейбусе место престарелому хиппи с пивным пузом. Я извинился и честно признал, что за все время пребывания в Чигги так и не научился различать их прекрасных дам.
Служитель порядка благодушно принял мои извинения от лица всех жительниц планеты, попросил до конца недели не покидать Грианы и проживать по прежнему адресу. Что я ему с удовольствием пообещал, поскольку и сам ни за что не собирался пока покидать этот райский уголок, так приятно удаленный от моей родной редакции, взлохмаченного Михалыча и до боли знакомых пачек свежеотпечатанной «Галактики слухов».
Веснушчатый опер залез в подъехавшую труповозку и начал что-то оживленно рассказывать шоферу, на что тот поднимал брови и ожесточенно тер переносицу. А я тем временем бесшумно (незаменимое качество журналиста) подобрался к работавшим экспертам.
Хороший слух и не менее замечательное зрение сослужили мне неплохую службу, поэтому, когда патрульная машина, а следом за ней и колымага из морга скрылись из виду, я знал, что убитая — бищина лет тридцати-сорока, задушена шелковым шарфом, скорее всего, собственным. На руках и бедрах следы инъекций, на пальце след от кольца, возможно обручального. Документов, удостоверяющих личность, не обнаружено.
От себя я мог добавить, что при погрузке на носилки один из стражей порядка зацепился часами за край ее платья, и на показавшейся на мгновение белоснежной этикетке даже слепой прочитал бы две буквы «N.Y.».
И после всего этого вы могли подумать, что я оставлю это дело грианским ковбоям, не получив своего — прекрасной скандальной кровавой истории, которые так по вкусу жителям зеленой планеты по имени Земля, особенно тем, кто избрал своим домом дивный любимый мой Питер? Отменный материал сам плыл ко мне в руки, оставалось только нагнуться и подобрать.
Что ж, с прогиба зачастую начинается любое серьезное дело, поэтому, придя домой, я подольстился к Марте, съев за ужином больше, чем обычно, а потом прошел в кабинет и позвонил Марь.
Точнее, Марь ее называли здесь, на Гриане. А когда-то давно, когда мы еще сидели за одной партой в простой земной общеобразовательной школе, звали ее Маша Иванова, и она единственная не дразнила меня из-за моего дурацкого имени. Теперь Машка держала в руках целый материк, один из восьми материков Грианы, большую часть которого занимал вольный город Чигги. Машка, а теперь Марь Ванна стояла во главе «Нако» — крупной корпорации, производившей знаменитые компьютеры «Грион 8024». Они представляли собой не что иное, как металлическую коробку размером с хороший платяной шкаф, запаянную со всех сторон так добросовестно, что до сих пор никто из наших земных ученых не смог узнать, как же грианцы добиваются такой скорости процессов. Мой хороший друг, академик Отто Штоффе, даже предполагал, что они создают там мини-вселенную, населенную разумными вирусами, которые и обрабатывают информацию в темпе, кажущемся им неспешным течением их жизненного процесса, а нам — удивительным быстродействием. Распилить корпус волшебной машины земляне так и не смогли, и в этом есть и моя заслуга, поскольку именно я в свое время помог Машке создать известный на восемнадцати планетах сплав титана и… одного специфического для Грианы элемента (поймите, это не мой секрет, и не мне раскрывать его), для которого все известные на Земле способы разрушения — скорлупа от арахиса.
Вот именно поэтому, звоня Машке, я всегда уверен, что она мне не откажет. В трубке раздались длинные гудки, а потом и знакомый усталый Машкин голос.
— Алло, Машулька, это я, Ферро, — как можно бодрее сказал я, хотя на моих часах по земному времени было уже около двух часов ночи. Гриана имеет свою временную шкалу, но я по привычке пользуюсь во всех поездках моими любимыми командирскими бигбенами, подаренными когда-то давно двумя хорошими ребятами, австралийцами по происхождению и гражданами мира по сути. Каждый раз, когда смотрю на часы, вспоминаю то время и абсолютно отключаюсь от реальности. Возможно, именно поэтому я так редко смотрю на часы.
— Носферату, старая калоша, сто лет… — Голос Марь показался мне таким же, как одиннадцать лет назад, когда я провожал ее работать на Гриану. Как она называла — «на философский пароход». Машка села в космолет и за полминуты до того, как отключился мобильник, позвонила мне и объявила, что я старый хрыч, навсегда им останусь и из всех земных женщин только она согласилась бы выйти за меня замуж.
Всегда любил эту прохиндейку за ее нежные приветствия.
— Не списывай меня со счетов, Машер, я едва разменял четвертый десяток, может, я тебе предложение делать прилетел.
— Да как же! Ты мне уже тридцать два года это говоришь, и из-за тебя я умру старой девой. — Она расхохоталась, и я с удивлением подумал, что ей тоже за тридцатник.
— Машка, я тут ни при чем, ты просто замужем за своей дурацкой корпорацией.
— Да ладно. Не будем о грустном на ночь глядя. Что тебе надо от меня на сей раз? — откровенно заявила она с нескрываемым любопытством.
— Дамочку бы мне одну пробить, местную.
— С Грианы вообще или из Чигги?
— Возможно, она и жительница Чигги, но не исключено, что в городе проездом.
— Ладно, что знаешь?
— Бищина, блондинка, возраст около сорока, носит одежду с меткой «Нью-Йорк», возможно, состоит в браке, возможно, прошла курс лечения.
На том конце провода на несколько секунд воцарилась тишина. Только издалека слышалось тихое постукивание клавиш. Потом в трубке снова проснулся голос Машки:
— Ферро, а она точно натуральная блондинка?
— Точно.
— Это для грианок редкость, а уж для бищины — вообще клад. Может, у нее были земные корни.
— Не исключено, — спокойно сказал я, хотя внутри у меня все так и подрагивало от ощущения, что я вернусь на Землю с отменным материалом для Михалыча. В такие моменты я понимаю, как чувствуют себя охотничьи терьеры. — Машуль, брось распечатку на мой старый адрес.
— Да ладно, — отмахнулась она, — человечка толкового тебе пришлю, но… утром. Я не враг своим работникам, несмотря на то что друг своему бесценному Носферату. А поскольку я тебя всю жизнь люблю, хоть и без взаимности, разрешаю эксплуатировать мой персонал в течение трех грианских суток с момента знакомства. Ну все, железные женщины тоже нуждаются в сне, а в качестве благодарности принимаю ужин со свечами, но без интима.
— Договорились. Машка, ты зря, я тебя на самом деле люблю. Глубокой братской любовью.
— Вот именно. До скорого, Пинкертон писучий. — И моя бесценная Марь Ванна положила трубку на рычаг. Она никогда не дожидается финального «пока» от собеседника, поэтому у нее на все хватает времени.
Я решил, что на сегодня свершений достаточно, лег в постель и прислушался. По пустынному темному дому разносился богатырский храп Марты, с которым по выразительности и силе мог соперничать лишь легендарный громовой голос кайзера Барбароссы.
Я едва успел спуститься к утреннему кофе, еще не попрощавшись с любимым синим махровым халатом, хранившим воспоминание о душе, как Марта объявила о прибытии посланца мисс Ванна.
В прошлый раз Машка выслала мне на помощь межпланетным экспрессом такую девочку, что воспоминания о ней до сих пор приводят меня в состояние экстаза. Потом, правда, оказалось, что девочка эта — академик и начальница научного сектора корпорации, так что помимо эстетической и эротической помощи я получил такую мощную интеллектуальную поддержку, о которой не мог и мечтать. Поэтому я, ни секунды не колеблясь, решил принять посланца, так сказать, в непринужденной обстановке. А ведь мне есть что показать красивой женщине, кроме вида на Тифлисский провал.
И какова же была моя досада, когда в дверях появился щуплый черноволосый мальчик лет восемнадцати в поношенных земных джинсах и грианском бесшовном свитере.
Не здороваясь и не представившись, мальчишка начал выгружать из рюкзака рулоны распечаток и диски.
— На случай, если у вас здесь компьютера нет или в дороге решите посмотреть, Марь все в бумажном виде велела, — равнодушно проговорил мальчик, не глядя на меня.
— Шатов, Носферату Александрович, — представился я, терпеливо снося оскорбительное поведение сопляка.
— Юлий, в вашем распоряжении с этого момента. А если бы вы не были так щепетильны и повременили со знакомством, то могли бы продлить наше сотрудничество сколь угодно долго, до тех самых пор, пока я не знал вашего имени, а вы моего. Ну а теперь отсчет пошел, — досадливо закончил он.
— А ты, похоже, не торопишься возвращаться на завод. Работать не любишь.
— Скуки не переношу. Если вам развлечения нужны, то я откланяюсь, а Шеф другого пришлет, а если работать, тогда пора начинать.
Юл сел к столу, подвинул к себе мою чашку кофе и выпил ее одним глотком.
— Все, завтрак окончен. Поехали на вокзал.
Нет, этот парень однозначно начинал мне нравиться, хотя бы потому, что неимоверно меня раздражал, а всем известно: то, что не делается в хорошем настроении, прекрасно удается назло.
— Зачем на вокзал? — спросил я, как можно медленнее раскуривая сигарету.
— Шеф назвала мне ваше имя и передала имеющуюся информацию. Я позволил себе несколько предположений. Во-первых, если на женщине была земная одежда, она, возможно, совершала перелеты на Землю, а в компьютерах космопорта хранятся записи обо всех прибывших на материк и покинувших Чигги за последние пять лет.
— А почему бы нам просто не позвонить в космопорт? — искренне обрадовался я, мысленно благодаря администрацию чиггийского космопорта за такую предусмотрительность.
— Потому что к материалам космопорта доступ имеет только дирекция и полиция, — охладил мой пыл хамоватый помощник, но, заметив мою разочарованную физиономию, добавил: — Однако начальник вокзала — мой дядя, а у него этот доступ как раз имеется. Распечатать нам не позволят, а вот посмотреть секретные файлы — вполне. Моя машина у входа, а по дороге вы можете поискать вашу прекрасную незнакомку среди распечаток.
— Договорились, — сказал я, вставая, и отправился переодеться. Похоже, если привыкнуть к полному отсутствию воспитания у сотрудника Марь, парнишка действительно может оказаться очень полезен, особенно если у него будут вовремя находиться родственники в разнообразных чиггийских службах.

* * *

Машина Юла представляла собой один из многочисленных результатов семидесятилетней дружбы Грианы и Земли — бежевый «Фольксваген» местной сборки с кожаным салоном и ароматизатором в форме кораблика, болтающимся на лобовом стекле. Немецкие и японские машины, американские джинсы, вьетнамские тапочки и русская классическая литература наводнили Гриану настолько, что любой из жителей Земли мог чувствовать себя здесь совсем как дома. Юл уселся за руль. Я устроился рядом и принялся вполглаза просматривать распечатки. Бищин-блондинок в славном двухмиллионном городе Чигги оказалось всего двести шестьдесят одна, и только шестьдесят восемь из них не имели земной крови. Похоже, сходство грианцев и земных мужчин заметно разнообразило сексуальный рацион и тех и других.
Юл выехал на трассу до Чигги и включил автопилот. Я безрадостно пролистал распечатки и решил занять время иначе — потешить журналистское любопытство.
— А ты местный или с Земли? — спросил я мальчишку, молчаливо уставившегося на полотно дороги перед капотом нашего автомобиля.
— А какая разница? — бросил он, хмыкнув.
— Да, в сущности, никакой, просто хотелось бы надеяться, что ты знаешь эту планету, страну и город как свои пять пальцев, поскольку я здесь только гость. И гость нечастый.
— Я достаточно хорошо ориентируюсь в пределах известной вселенной, так что ваше дело мы разрешим в мгновение ока, — невозмутимо заверил юнец, и сразу стало ясно, что он не шутит.
— Слушай, парень, а твоя мама не подкладывала тебе в детстве вместо подушки межпланетный справочник?
— В каком смысле? — серьезно спросил он, и моя шутка повисла в невесомости, рассеянно болтая ручками. Остальные четверть часа Юл сосредоточенно следил за дорогой, выверяя настройки автопилота, а я перебирал очаровательных грианских блондиночек, среди которых мне предстояло опознать обладательницу сиреневого платья и донельзя холодного тела, покоившегося сейчас в чиггийском морге.
Роза Реус, Майана Бис, Эффели Рева и тому подобные. Как говорят американцы, бла-бла-бла. И как грианцы отличают бищин от женщин?
— Слушай, Юл, скажи мне, только честно. Ты можешь отличить землянку от грианки?
— Да.
— А бищину от грианской женщины?
— Естественно.
— А как? — изумленно спросил я. Похоже, Машка действительно подсунула мне уникума.
— Бищины — толстые, — спокойно ответил он с самодовольной ухмылкой, как будто я только что признался ему, что не умею читать.
Я позволил ему спокойно наслаждаться превосходством надо мной. Требовалось осмыслить новую информацию.
Бищина, которую я нашел в поле возле дома, вовсе не была толстой, а скорее, немного полненькой, хотя все остальные знакомые мне представители этого прекрасного во многих отношениях пола действительно являлись изрядными пышками.
Я перебрал распечатки и отбросил на заднее сиденье шестьдесят восемь пухлотелых грианочек, не имеющих чести состоять в родстве с жителями Земли. Моя дама была явно с примесью земной крови. Что ж, круг поиска сузился, а это уже кое-что.
Я с новой силой принялся перебирать распечатки с фотографиями местных красоток.
Катра Кальвадос, Майя Волхонская (интересно, как отреагировало благородное семейство на появление на их генеалогическом древе грианской веточки), Гала Ривьера и… Вот она, моя красавица. Так-так, где тут по-нашенски? Никак не могу понять, почему на Гриане прижился в качестве дипломатического языка для общения с нами именно французский, я все время запинаюсь на «р» в собственном имени. А, вот!
Ева Райс (Крестова). Тридцать девять лет. С восемнадцати лет состоит в браке с Магдолой и Кребом Райс. Проживает: Чигги, улица Фрегата, дом 81. Имеет четверых детей… Что там еще. Водительские права, страховка. О! Да наша птичка два месяца назад подавала заявление на предоставление земного, а точнее, российского гражданства! Неплохо.
Я радостно поднял глаза и в зеркало заднего обзора заметил, что лицо у меня сияет, как начищенный самовар, а Юл смотрит на меня, как атташе на разносчика газет.
— Если вы нашли вашу знакомую, может быть, мы повернем обратно, ведь в документации космопорта надобности больше нет? — Он был откровенно разочарован тем, что не смог оказать мне неоценимой услуги.
— Расслабься, малыш, и не говори со мной на этом бюргерском наречии. Именно потому, что я нашел мою дамочку, помощь твоего дяди мне кажется еще более ценным даром. Но я предлагаю по дороге завернуть в одно тихое местечко, приморский квартал. Улица Фрегата, 81. Я надеюсь, ты ничего не имеешь против? Ведь ты же не думал, что все закончилось и тебе пора на свой дурацкий завод? Приключения только начинаются, мой верный Санчо Панса!
— О’кей, начальник, — радостно заявил проводник и, выжимая максимум из своей педальной кобылы, через пару минут вихрем влетел на улицу Фрегата. Нет, все-таки эти грианцы просто помешаны на море. Ну что вы хотите, восемьдесят семь процентов поверхности планеты — вода. Онептуниться — дело пары лет.
Добропорядочные районы Чигги уже давно превратились в некое подобие Австрии. Аккуратные домики, стриженые кусты. Единственное, что напоминает о том, что мы не на Земле, — фантастическая декоративная флора и уличные аквариумы. Грианцы в этом деле просто профи. Дом 81 по улице Фрегата оказался украшен водой по полной программе: от крошечного озера в глубине двора поднималась сложная система прозрачных труб и трубочек, наполненных подцвеченной голубоватой водой, в которых носились маленькие существа, напоминающие медуз, и пестрые крошечные рыбки. Трубы трижды обвивали дом и сходились над маленькой башенкой, сливаясь в купол луковкой, в котором между перламутровыми водорослями плавали все те же пестрые рыбки и медузки. Еще одна независимая от системы толстая прозрачная труба шла по земле вокруг дома. Ее дно усеивала мелкая галька, а население могло бы составить хороший обед на четверых, если, конечно, эти пучеглазые создания, что, медленно пошевеливая плавниками, кружили вокруг дома, словно сторожевые собаки, не были ядовиты. Труба резко поднималась над входом, и в ее вертикальных частях шевелились двухметровые зеленые листья каких-то местных растений.
Поверьте мне, зрелище этого произведения искусства настолько завораживало, что, нажимая на кнопку дверного звонка, я совершенно не смотрел на дверь. Юл вообще отошел в сторону и, присев на корточки, стучал пальцем по трубе, пытаясь привлечь внимание самой крупной рыбы.
Каково же было мое удивление, когда открывшая дверь сильно заплаканная женщина по-чиггийски всхлипнула «Заходите» и, зажав рот рукой, убежала в глубь дома.
Я вошел в прихожую, также полную рыбами, водорослями и разнообразными причудливыми существами, составлявшими богатую фауну подводного мира Грианы.
Даже диванчик, на который я не сразу решился присесть, представлял собой большой аквариум, полный крошечных, размером с лягушку, монстров, напоминавших драконов или динозавров.
Те несколько минут, что я провел в прихожей до прихода хозяина, я чувствовал себя не то чтобы не в своей тарелке. Скорее, трансвестит в мужском туалете: с одной стороны — тут мне и место, да и предчувствие подсказывает: не зря зашел; а с другой стороны — какого беса я тут делаю?
Хозяин дома появился откуда-то сбоку из маленькой дверцы за одним из аквариумов. Чуть покрасневшие веки выдавали, что он совсем недавно плакал.
— Креб Райс, — бесцветным голосом представился он, протянул мне бесцветную руку и сел напротив, пододвинув к себе круглый табурет. — Извините Магдолу. Нам сообщили только несколько минут назад. Но сказали, что на опознание только к вечеру…
— Нет, я не из полиции. Меня зовут Носферату Шатов. Я нашел ее тело, — быстро и не слишком разборчиво выдал я приготовленные в машине фразы на чигги. Наречия первых двух материков я знал неплохо, но Новая Земля говорила по-чиггийски. Всего за восемь веков до знакомства Грианы с Землей свободный город Чигги был единственным поселением на восьмом материке. Здесь жило маленькое племя амфибий, согласившихся пустить на свою территорию людей с одним-единственным условием — сохранить «язык богов». Амфибий вырезали сравнительно бодро — за двести с небольшим лет, и до сих пор, если вы напомните грианцу об этом гнусном факте в истории голубой планеты, он обязательно опустит глаза. Однако «язык богов» на Новой Земле все-таки сохранили, и каждый мой бой с этим непроизносимым чиггийским заканчивался победой гнусного наречия. Единственное, на что хватало моего знания волшебного во всех отношениях языка, так это вешать лапшу на маленькие красивые ушки грианских дам обоего пола. Однако эта наука сейчас оказалась абсолютно бесполезна. Можно было воспользоваться переводчиком в режиме фоновой речи. Благо я обладал не менее серьезными связями, чем мой юный помощник. Разработкой электронных переводчиков ведал мой родной дядя, поэтому я всегда одним из первых получал самые новые версии. Можно было включить переводчик и говорить по-русски, а вежливый механический голос параллельно бубнил бы на чигги, позволяя хозяину дома понять меня, не вслушиваясь в мой зверский, но очаровательный акцент. Но в этот дом несколько минут назад пришло горе, и хотя бы из уважения стоило сделать над собой усилие и обратиться на языке их родной планеты. Не рискнув по-чиггийски ляпнуть что-нибудь не так, я выбрал наречие овели.
— Извините, — медленно произнес я на языке первого материка, видя, что хозяин дома не знает, что сказать, — я землянин и плохо говорю на чигги…
Он вскочил с табуретки и, не глядя мне в глаза, заторопился, вспомнив правила гостеприимства:
— Пойдемте в столовую, господин Шатов. Я приведу жену, и вы нам расскажете. Конечно, это будет нелегко, но здесь не должно быть секретов. Близкие и после смерти не менее близкие. А вы, если вам угодно, можете использовать переводчик в открытую, в такой ситуации все гости в доме становятся близкими людьми.
Я оценил его жест. Креб мог бы вполне ограничиться тем, что предложил перейти на дипломатический французский, но он разрешил мне использовать личный переводчик, причем открыто, то есть не только для перевода сказанного хозяевами на мой родной язык, но и для перевода им моих фраз, произнесенных по-русски. А такое на Гриане разрешается только очень близким друзьям семьи. И единственным, чем я мог ответить на такую любезность, была откровенность и такт.
Райс проводил меня в кухню-столовую, еще более зарыбленную, чем прихожая, и исчез в одной из потайных дверей. Вот бы порадовалась моя Марта, переберись мы жить в такой домик. Ее любимая связка с ключами при подобном количестве дверей и дверок напоминала бы астру.
По правде говоря, терпеть не могу такие ситуации, когда приходится рассказывать людям о смерти их близких. Чувствуешь себя чем-то вроде радио, сообщающего сводку с фронта. Соболезновать глупо — ты видишь этих людей впервые, а умершего в живых не застал вовсе; говорить о чем-то, не относящемся к основной теме, неприлично, а молчать жестоко и равнодушно. В общем, патовая ситуация.
Вернулся Креб с заплаканной Магдолой. Я вкратце рассказал им официальную версию о кошке и Марте. Креб потер пальцем переносицу, а Мэг с тревогой переспросила:
— На ней была земная одежда?
— Да, новое сиреневое платье, по-видимому, сшитое в Нью-Йорке.
По их лицам я понял, что между ними и Евой произошло что-то такое, что теперь было особенно неприятно и горько вспоминать, а земное платье погибшей напоминало им об этом. Журналистское любопытство снова победило природную тактичность, и я, естественно, начал постепенно, сперва только кончик, а потом и полностью, совать нос не в свое дело.
— Давно она пропала?
От моего вопроса Райсы съежились, еще теснее прижавшись друг к другу. Магдола опустила глаза, а Креб, заметно нервничая, ответил, что не видел Еву уже два с половиной месяца, и вряд ли они смогут помочь с определением времени смерти.
Потом он забормотал что-то о том, что последние месяцы Ева была больна и находилась на лечении, и они редко виделись, и что-то еще в этом роде. И вдруг у меня за спиной раздался юный женский голос:
— Не надо, па, называй вещи своими именами — Ева была наркоманкой и бросила нас, потому что ненавидела.
Я обернулся и увидел в дверях, ведущих в кухню, потрясающе красивую девушку лет семнадцати. Платиновые волосы мягкими волнами спускались до талии, не столько тонкой, сколько совершенной, а грудь говорила о том, что она не грианка. В ней не было полноты бищины, а следовательно, ослепительная красавица являлась землянкой. Если не по рождению, то по биологическим параметрам — несомненно, и эти биологические параметры так и манили к себе все то человеческое, что не было мне чуждо.
— Хлоя, что ты говоришь! Ева не была наркоманкой. Она болела, серьезно болела, — забормотала Магдола, обращаясь скорее ко мне, чем к дочери, а Хлоя, упрямо гладя на родителей, повторила:
— Да, она была наркоманкой. Мы любили ее, а она нас бросила. Я слышала, как она говорила, что ненавидит Гриану. — В гневе девушка показалась мне богиней возмездия, но ее очарование не мешало мне жадно впитывать информацию о моей усопшей подопечной.
Семейная сцена набирала обороты, как разрастающийся из столбика пыли смерч.
— Она страдала! — почти выкрикнула Магдола. — У нее были такие боли, что без наркотиков она не перенесла бы их.
— А потом, когда последствий автокатастрофы не осталось, почему она не перестала принимать лекарства?! Она ведь по-прежнему где-то доставала таблетки. Наверняка в той клинике, где якобы лечилась, а на самом деле обманывала и нас, и вас. — Девушка ударила себя ладонью по груди. Под рукой хрустнуло, и на голубой блузке расплылось небольшое мокрое пятно. Похоже, юная Фемида в эмоциональном порыве раздавила кулон, по всем грианским канонам представлявший собой маленький плоский аквариум величиной с большую пуговицу. Хлоя сняла с кофточки бисерных размеров рыбку и не глядя бросила ее в ближайший аквариум.
— Не надо так, Хлоя. — Креб старался выглядеть спокойным, но голос у него дрожал. Он обернулся ко мне, подался вперед и извиняющимся тоном заговорил так быстро, словно боялся, что Хлоя не даст ему закончить: — Господин Шатов. Ева была замечательной бищиной, нашей биной. В нашей настоящей семье, как в старину, все трое супругов любили друг друга и вместе рожали и воспитывали детей. Нам не нужны были эти договоры отцовства-материнства, когда третий супруг нанимается на манер приходящей няни. Мы с Магдолой знали, что найдем нашу третью частичку, и не заключали брака, пока не встретили Еву. Мы любили ее, и она любила нас…
Мой переводчик мигнул. Хлоя фыркнула, прошла мимо отца маленькими, но резкими шажками и опустилась в прозрачное кресло. При этом крупная рыбина, плававшая в нем, подняла вверх выпученные глаза, и, поверьте, я ей позавидовал, поскольку вид стоил того, чтобы всю жизнь плавать среди трех водорослей в компании ракушки и чистящего стенки моллюска.
— Еве, несчастной, подавленной, тогда было всего семнадцать. Ее отец спился, а мать отказалась от нее. Землянка, произведшая Еву на свет, не захотела воспитывать бищину. Очень ранимая, нежная Ева все эти годы была прекрасной матерью нашим детям…
Креб хотел сказать что-то еще, но Хлоя, тем временем закурившая длинную дамскую сигарету, оборвала его и заговорила сама:
— Была, пока год назад не попала в аварию. Ее лечили наркотиками, потом от наркотиков. А потом она объявила, что ненавидит все, что связано с Грианой, потому что эта планета отняла у нее мать и разбила семью ее родителей. Потом она накупила земных шмоток, подала заявку на российское гражданство и в конце концов просто ушла, даже не попрощавшись с нами.
Хлоя бросила недокуренную сигарету в пепельницу и выбежала из столовой, судя по сжатым губам, мысленно уговаривая себя не плакать.
— Хлоя наша младшая дочь, четвертый ребенок, — медленно и спокойно заговорила Магдола. — Старшие уже давно работают на Земле, в Токио, а она осталась с нами, хотя, пожалуй, ей было бы легче других устроиться на Земле. Она единственная унаследовала от Евы ее земную породу и родилась биологической землянкой. Хлоя была больше всех привязана к Еве и до сих пор переживает ее уход. Мне кажется, она настолько зла на мать, что еще даже не понимает, что ее больше нет.
Магдола закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы. Муж заботливо обнял ее за плечи, и я понял, что сейчас самое время посмотреть, что делает Юлий.
Я попрощался и собрался уже выйти на улицу, когда с лестницы, ведущей наверх, меня окликнула Хлоя.
— Господин полицейский, — тихо позвала она, не желая, чтобы слышали родители. — Если вам понадобится моя помощь, то вы можете звонить мне в любое время.
Она сбежала по ступенькам, сунула мне в руку зеленую визитную карточку и поцеловала в щеку. В этот момент я пожалел, что дал вытащить себя из дома до того, как побрился. Однако растеряться от поцелуя хорошенькой девушки мне не позволила природная наглость. Разубеждать ее в том, что я представитель закона, я не стал, а просто улыбнулся, стараясь, чтобы моя улыбка не перешла той грани, за которой заканчивается тактичность, ведь малышка только что узнала о смерти матери.
— Ваша помощь понадобится мне сегодня вечером, ведь я не знаю города. А вы могли бы подсказать мне ресторанчик, где под хороший коктейль и что-нибудь из настоящей чиггийской кухни можно поговорить по душам? Ваши родители очень уязвимы сейчас, поэтому я полагаю, что расследование не стоит вести обычными для полиции методами.
Она кивнула и улыбнулась.
— В девять приезжайте за мной, но оставьте машину на стоянке. Мы пройдемся пешком, тут недалеко, а автомобили ставить запрещено. До вечера.
Она бесшумно взбежала по лестнице и помахала мне рукой. Чудесная девушка. Глядя на такие создания, я порой подумываю о том, чтобы бросить наконец Михалыча с его журналом и обзавестись семьей. Видимо, все-таки старею…
Из мечтательного полусна меня вырвал мерный легкий стук, доносившийся из-за двери. Я вышел на крыльцо и увидел Юла. Он по-прежнему пытался разговаривать с рыбой в трубе и постукивал пальцем по стеклу напротив рыбьей морды. Я решил наконец прийти на помощь пучеглазой бедняжке и отвлечь Юлия от его высокоинтеллектуального занятия.
— Ты так долго ее пытаешь, что у нее случится нервный срыв.
Юл поднял голову и, увидев меня, встал с корточек. Он уже собирался что-то сказать, когда за моей спиной раздался голос Магдолы:
— Осторожней, юноша, наши сторожевые рыбы — разумные существа.
— Извините, мэм, — ответил Юлий, сконфуженно продвигаясь в сторону машины. Уже через несколько секунд мотор заработал, и парнишка помахал мне из окошка рукой. Я учтиво поклонился хозяйке дома.
— Был очень рад познакомиться с вами, и извините, пожалуйста, моего напарника.
Магдола приняла извинения с грустной улыбкой стареющей феи. Она стояла на крыльце и махала нам рукой до тех пор, пока мы могли видеть ее хрупкую фигурку. Таковы уж эти грианцы — тактичные и добрые существа, которые никогда не нагружают других своими проблемами. Нет, я все-таки люблю эту планету…
— Шеф, на вокзал? — с невинным видом спросил Юлий, стараясь не смотреть мне в глаза.
— Слушай, малец, ты зачем пугал сторожевую рыбу? Что эта тварь тебе сделала?
Юл обернулся ко мне с торжеством во взгляде, и я сразу почувствовал себя дураком.
— Я не пугал, а допрашивал. Эта рыба прекрасно владеет азбукой Морзе.
— И что же сказала тебе эта селедка?
Парень все больше поражал и раздражал меня, и от этого все больше мне нравился. Нет, Машка умеет подбирать персонал. Надо будет выразить ей благодарность с занесением в личное дело.
Юл вкратце рассказал мне почти что все из того, что мне удалось узнать из разговора с семьей Райс. Поскольку ничего нового я не услышал, я решил подразнить мальчишку и принял рассеянный вид скучающего на лекции студента. Моя пантомима привела его в бешенство. Он широко раздул ноздри и, как последний козырь, выложил:
— А в тот вечер, когда Ева Райс покинула дом, за ней приехала женщина в автомобиле с земными номерами. Она остановила машину на боковой улице, так чтобы ее не было видно из окон дома Райсов, но рыба дежурила около черного хода и видела, как Ева Райс села в машину. По сведениям этой, как вы говорите, кильки…
— Не кильки, а селедки, — поправил я, еще больше подзадоривая его.
— Так вот, по сведениям селедки, женщина в машине была блондинкой и биологической землянкой. К тому же талон на техническое обслуживание, прикрепленный на стекле ее автомобиля, был зарегистрирован на Земле.
Да, глазастая оказалась рыбка. Такой удачи я не ожидал. Сегодня парень точно заработал свое мороженое и шоколадку.
— Молодец, полиглот. Поехали, навестим твоего мастера вокзальных дел.

* * *

Дядя Юлия оказался плотным рослым мужчиной моего возраста, обладателем волевого подбородка капитана космолета и замечательного имени Неро. Я мгновенно проникся к нему симпатией, поскольку прекрасно знал, что такое — жить с, мягко скажем, неординарным именем. Про себя я сразу окрестил его Капитаном Ракетой.
Космический рейнджер в униформе начальника вокзала провел нас коридорами, тускло освещенными неоновыми лампами и увешанными предостерегающими табличками, и наконец мы подошли к терминалу, откуда можно было попасть в базы данных космопорта.
Мне разрешили самому сделать запрос, и я не заставил себя ждать.
Оказалось, что Ева Райс трижды слетала на Землю за последние два месяца. Я на всякий случай переписал даты отбытия и возвращения и запросил земную регистрацию Райс.
Для тех, кто еще не летал на Гриану, объясню: любой совершающий перелет в качестве туриста обязан указать цель и место своего пребывания на Земле. Два последних перелета Ева останавливалась в гостиницах Нью-Йорка и Парижа и осматривала достопримечательности, а вот информация о первом перелете вызывала большой интерес. Ева Райс должна была остановиться в Санкт-Петербурге. И целью ее визита предполагалось, цитирую, «восстановление семьи».
Значит, госпожа Райс решила вспомнить, что она землянка, и навестить мамочку.
— Господин Неро, извините, у вас есть межпланетный видеофон?
— В центральном зале и в моем кабинете, — по форме вежливо, как и полагалось начальнику вокзала, ответил Капитан Ракета.
— Разрешите воспользоваться вашим?
— Конечно, — сердечно заверил Капитан и проводил меня в свой кабинет, оставив Юлия переписывать от руки сведения, найденные в базе данных космопорта, поскольку их распечатка каралась законом, а вот о переписывании речи не шло. Нас, землян, не надо учить, как обходить законодательство.

* * *

Монитор долго рябил, пока наконец не откликнулась Земля. Завращался значок связи. Появилась строка адресата.
— Горчакова Мария Евгеньевна, Санкт-Петербург, 98-16-239-03-90, — напечатал я.
Ждать пришлось долго, но в конце концов война микробов на экране сменилась человеческим лицом, хранящим следы былой красоты и минимум шести пластических операций, после которых уголки губ престарелой богини остались навеки приподнятыми, а глаза открытыми. На меня смотрела изо всех сил молодящаяся дама в лиловом шелковом халате. За ее спиной виднелась каминная полка с семейными фотографиями и фарфоровыми мопсами. Мадам Горчакова приняла кокетливый вид и поздоровалась.
— Шатов, Носферату Александрович, журнал «Галактика слухов», — как можно любезнее представился я.
— Тот самый, — заворковала дама, жеманясь, как сорок лет назад. Хотя, к чести госпожи Горчаковой, свои некогда данные природой прелести она сохранила отменно. Ее паспорт говорил о шестидесяти пяти, лицо о сорока восьми, волосы о тридцати шести, а глаза о восемнадцати, вот только изрядно пожеванные шея и руки упрямо подыгрывали паспорту.
Она была из тех прелестных светских дам, что на приемах печально и томно располагались в креслах в надежде, что мимо, юный и прекрасный, как Феб, проплывет незнакомец-геронтофил.
Меня, по всей видимости, Мария Евгеньевна зачислила в последние. Оказалось, что бодрая пенсионерка читала все мои опусы и находится от моего дарования в величайшем восторге. И если бы вы знали, как сам я отношусь к своим творениям в «Галактике слухов», вы бы догадались, что мадам избрала худший способ соблазнения. Лучше бы она, право слово, рассказала мне о своем ревматизме и варикозе.
— Скажите, Мария Евгеньевна, давно вы виделись с вашей дочерью?
Старая кокетка прервала поток восхищенных излияний и встревоженно уставилась на экран монитора.
— Что с Кристиной? Она все-таки что-то натворила? Я всегда говорила, что эти ее знакомые и образ жизни…
Но я не дал мадам завершить свою тираду:
— Я говорю не о ней, а о вашей грианской дочери, Еве Крестовой.
Лицо госпожи Горчаковой приобрело выражение полинялой куклы, глаза выпучились, а навеки притянутые к ушам уголки губ задрожали.
— У меня нет дочери-грианки, — завопила она, — и никогда не было! И вы не имеете права… Я жена влиятельного человека…
— Успокойтесь, мадам. Ева Крестова, в замужестве Райс, была убита несколько дней назад на Гриане. Для поисков ее убийцы нам необходимо узнать, посещала ли она вас приблизительно два месяца назад.
— Два месяца назад я отдыхала в Ницце, — огрызнулась мамаша, — можете навести справки. И никакой дочери я не видела. Тем более не имею никакого отношения к этому делу.
Я понял, что еще один неверный шаг с моей стороны, и она выключит видеофон и занесет этот номер в черный список.
— Мадам, — сказал я примирительно и одарил пожилую красавицу улыбкой, от которой Мэрилин Монро, будь она еще жива, даже в свои двести с небольшим лет покрылась бы от удовольствия гусиной кожей, — извините, если я коснулся темы, которая вызывает у вас неприятные воспоминания. Но без вашей неоценимой помощи нам никогда не разобраться в этом деле. Я был бы очень признателен, если бы вы хотя бы в нескольких словах рассказали мне все, что знаете о Еве Крестовой.
Растаявшая мадам томно прикрыла глаза, и в лице ее отразилось что-то такое, что было в нем сорок лет назад, когда Маша познакомилась с Германом Крестовым.
— Вы понимаете, ведь я тогда не интересовалась политикой, — проговорила она, словно извиняясь. — Взаимоотношения с Грианой и другими планетами меня абсолютно не волновали. Я всегда считала, что инопланетяне настолько не похожи на нас, что я легко отличу землянина от пришельца. Мне и в голову не приходило спросить Германа, землянин ли он. Это был сумасшедший роман… — Мария Евгеньевна мечтательно посмотрела куда-то мимо экрана, по всей видимости, в далекое сияющее прошлое. — Я работала секретаршей на фирме дяди, а Герман был едва ли не первым грианцем, приехавшим трудиться на Землю. Талантливый программист. Эффектный мужчина. Мы хотели пожениться. Но я уже ждала ребенка, и мы решили, что распишемся после его рождения. Мне не хотелось выглядеть коровой в белом платье. О, господин Шатов, я была так счастлива, пока мне не сказали, что у меня родилась бищина.
На лице моей собеседницы появилась гримаса такого отвращения, что мне стало не по себе.
— Вы понимаете, — продолжала она, — я родила пришельца. Я отказалась от ребенка и больше ничего о ней не слышала. Наверное, отец увез ее на Гриану…
— Он спился там и умер, вашей дочери тоже уже нет, но у вас двое грианских внуков и две внучки, одна из которых биологическая землянка.
Мадам заткнула уши и замотала головой, как делают дети, не зная, чем ответить на дразнилку.
— Я ничего не хочу слышать. Я сказала вам все, что знала, а теперь, извините, ко мне должны прийти.
Не успел я нажать на кнопку включения моего микрофона, как экран погас, а потом пошел рябью. Я сидел в кресле начальника вокзала и мысленно прокручивал наш разговор — услышанное и увиденное. В словах Горчаковой все казалось ясным. Ева Райс не встречалась с матерью, она ее не застала. Но что-то в этом разговоре, пройдя мимо моего рацио, отпечаталось в подсознании. Что?
Из задумчивости меня вывел Капитан Ракета, вежливо кашлянувший за моей спиной.
Я обернулся и кивнул.
— Вы уже закончили?
Я попросил еще минуту и торопливо набрал номер службы связи. Неро по-гвардейски наклонил голову и вышел в коридор, чтобы не мешать мне завершить работу.
На мониторе появилось миловидное лицо видеофонистки из службы поддержки.
— Девушка, не могли бы вы загрузить на мой компьютер последний кадр разговора с Землей. Адресат Горчакова, Санкт-Петербург, 98-16-239-03-90.
Девушка кивнула и отключилась. На экране около минуты плавал логотип Межпланетной компании связи, а бегущая строка сообщала о том, что на будущей неделе меняются видеофонные коды следующих планет: Земля — 098 вместо 98, Торго — 576 вместо 056, Малая Гера — 122 вместо 099.
Кружение значка связи и мельтешение внизу экрана усыпляли и гипнотизировали, так что когда наконец запрошенное изображение появилось на мониторе, я не сразу понял, что это. Но уже через секунду точно знал, что искал. Я выделил фрагмент каминной полки за спиной перекошенной от злости мадам Горчаковой, увеличил его и присвистнул от удивления.
Вот оно что!
Я пулей вылетел в коридор и заметался, как заяц, разыскивая Капитана Ракету. Он мирно прогуливался в левом крыле, и я едва не налетел на него, вывернув из-за угла.
— Мне очень нужно снова подключиться к данным космопорта, — задыхаясь от волнения, выпалил я, но Неро каким-то чудом понял меня и повел обратно к терминалу, где Юлий дописывал шестую страницу секретной информации.
Под его удивленным взглядом я лихорадочно набрал текст запроса.
Через несколько секунд поисковик вежливо сообщил аккуратным петитом и мелодичным женским голосом о том, что указанный мною объект ближайшие пять лет ни один из материков Грианы не посещал и разрешения на въезд не запрашивал. Честно говоря, я не ожидал такого ответа, поэтому минуту или две сидел, не снимая рук с клавиатуры и тупо уставившись в монитор. Немного отойдя от первичного шока, я мысленно усмехнулся своей самонадеянности, однако, по правде говоря, был не на шутку встревожен. За тридцать три года жизни и семнадцать лет журналистской работы мой гениальный нюх не подводил меня ни разу, а я чувствовал, что информация должна быть. Но ее не было. Не было. Как говорится, если на вольере с волком написано «осел», не верь глазам своим. И мне предстояло решить, то ли на мою вольеру табличка «осел» попала случайно, то ли я, старый журнальный волк, все это время, незаметно для себя и окружающих, был ослом в волчьей шкуре, и табличке лучше знать. Естественно, мне значительно больше импонировал первый вариант, поэтому я решился доверять своему журналистскому нюху, поскольку именно он, а не тормозной поисковик чиггийского космопорта заставил меня копать могилку для убиенной кошки именно в том месте довольно обширного участка почвы, где лежало тело жертвы убийства.
Я наскоро запросил расписание ближайших рейсов Гриана — Земля, на всякий случай. И в качестве наказания за отвратительное поведение при знакомстве, наглость и мужской пол назначил Юлия главным по переписыванию данных.
Юл горестно вздохнул, достал чистый лист и красиво и размашисто вывел в правом верхнем углу: «Рабский труд. Глава вторая. Рейсы Гриана — Земля. Списки пассажиров».
В какой-то момент я поймал себя на слабой надежде, что переписывание займет минимум восемь часов. И я, оставив моего Арчи Гудвина упражняться в чистописании, без особенных проблем попаду на свидание с восхитительной Хлоей и проведу ночь в обществе гораздо более приятном, чем компания этого юного ботаника.
Юлий, принявший страдальческий и оскорбленный вид, писал, изредка бросая взгляды на меня и Капитана Ракету. В конце концов волевой дядя заметил его подмигивания и гримасы и, колоритно махнув рукой в воздухе, от чего он стал похож на актера, пробующегося на роль Чкалова, объявил:
— Ладно, печатай, Юлий. Под мою ответственность.
Юл бодро запихнул листы в доисторический принтер, какими на Земле даже в Экваториальной Гвинее не пользуются уже лет сорок, ловко, пока Неро не передумал, спрятал почерневшие от секретной информации листы в сумку и подмигнул мне. Я и без подсказок уже отчетливо понял, что хороший гость уходит за пять минут до того, как прогонят, и медленно и благодарно двигался в сторону двери.
У выхода из вокзала великолепный Капитан Ракета по-отечески попрощался с нами обоими, после чего нагнулся к Юлию и осторожным, но громовым шепотом добавил:
— Я надеюсь, Юл, что ты несколько раз подумал, прежде чем доверять ты знаешь кому?
— Да ладно тебе, Неро. Это друг Марь, а Марь никогда не ошибается. Тем более в людях. — Юлий подмигнул дяде, и тот немного успокоился. — Ты же знаешь, я умею работать с информацией и умею ее хранить.
Капитан Ракета помахал нам вслед и скрылся в здании вокзала. Над входом в большом аквариуме заколыхалась крупная синяя рыба.
— Слушай, Юл. А как далеко отсюда до… — Я достал бумаги и уставился в адрес клиники, в которой, согласно данным от Марь, лечилась Ева. Понял, что без ошибок не прочту, и просто показал адрес Юлию.
— Минут десять. Если без нервов.
Мы быстро сели в бежевую колымагу моего подшефного и проехали пару улиц. Юл с трудом выруливал в потоке машин, а я чувствовал, что срочно должен разобраться в себе, иначе, уменьшись моя самооценка хоть на йоту, прощай, журналистика. Михалыч никогда не держит при себе сомневающихся. Я не мог ошибиться. Она должна была…
— Кто она? — переспросил Юлий, и я почувствовал себя сельским сторожем, повстречавшим в лесу Мерлина. Если этот паршивец еще и мысли читает, я убью Марь, и суд меня оправдает. Я не просил помощника. Я предпочитаю красивых женщин, а не сопливых пацанов. И я привык к тому, чтобы в моих карманах находились только мои руки, а в курсе моих мыслей оставалась только моя собственная голова.
— Что? — переспросил я машинально.
— Кто она? — отчетливо проговорил Юлий. — Та, с которой вы сегодня встречаетесь.
Я расслабился и позволил себе самодовольную ухмылку.
— С чего ты взял? — Я постарался произнести эту фразу достаточно равнодушным тоном, но голос предательски дрогнул, и в интонации скользнула крошечная нотка интереса. Юлий явно этого ждал. Он оставил руль правой руке и, почти не глядя на дорогу, начал по-французски отгибать пальцы левой:
— Во-первых, у вас очень мечтательный вид, и я сомневаюсь, что с таким загадочным выражением на лице вы думали обо мне. Во-вторых, госпожа академик, Гретхен Эрн, та брюнетка, что сопровождала вас во время позапрошлого посещения Грианы, и моя непосредственная начальница, отзывалась о вас как о темпераментном мужчине, и нужно ее знать, чтобы понять, что именно она имела в виду.
От мысли о Гретхен по позвоночнику прошел легкий озноб. За такой комплимент из ее уст Лондонский клуб фанатов экстремального секса отдал бы членские взносы за последние шесть лет, а любой американский подросток — все свои бейсбольные карточки.
Нет, жизнь определенно прошла не зря. Вот только почему, интересно, Гретхен так откровенничала с Юлом.
— Ты лучше скажи мне, дружище, — поинтересовался я предельно едко, — в каких таких отношениях взаимного доверия ты состоишь с Гретхен, если она обсуждает с тобой своих мужчин?
— Ну, предположим, не всех, а только наиболее запоминающихся…
Я мысленно подставил свою израненную в боях душу под поток живительного нектара, хотя, честно говоря, эти слова приятнее было бы услышать из уст самой Греты.
— В действительности Гретхен — моя очень хорошая знакомая, можно сказать — вторая мать. Я бы даже сказал, личный доктор.
— Ну-ну, — задумчиво протянул я, и на душе стало приятно и весело, — докторам и священнослужителям следует всегда говорить правду.
Я имел неосторожность усмехнуться более дружелюбно, чем предполагал, и Юлий набросился на меня с новой силой:
— Да ладно, шеф, кто она? Я очень любопытен, а ближайшие десять минут мы с площади не выедем… Так что на вашу улицу Лоэнгебертшсфельтовги… — И как он это выговаривает. Ведь без единой запинки! — мы попадем не раньше, чем через полчаса. На Гриане, а тем более в Чигги пробки относительно редки, но мы с вами, шеф, удостоились чести стоять в одной из самых живописных.
Я выглянул в окно. Еще пару минут назад я готов был поклясться, что мы, во-первых, движемся, а во-вторых — что между машинами, проезжающими мимо, время от времени возникал просвет. Машины по-прежнему двигались, просвет появлялся, однако площадь оставалась забита транспортом, как банка маринованными огурцами.
— Юл, по-моему, мы едем… — с сомнением сказал я, снова высовывая голову в окно.
— Ехать-то едем, но не двигаемся. А голову все-таки рекомендую засунуть обратно в салон, — язвительно отозвался Юлий, догадавшийся, что ему из меня информации интимного толка не вытрясти.
— А где логика в твоем ответе, философ? — парировал я, закуривая.
— Пробку на кольце разбирают, раскручивая, так что, пока дораскрутят до нас, можно выкурить блок. Так что курите не торопясь.
Я твердо решил промолчать. Разговор принимал нежелательный оборот. А нет ничего хуже, чем драка в автомобиле, прочно стоящем в пробке. Постепенно ряд машин, отделявших нас от тротуара, поредел. Наше транспортное средство двигалось со скоростью велосипеда «Школьник», на котором в ранней молодости каталась моя бабушка. Промедление чрезвычайно утомляло. И в этот момент в просвете между автомобилями мне привиделось нечто необыкновенное. Совершенная женская спина, достойная кисти великого мастера. Я полагал себя мастером, и у меня было целых две кисти по пять пальцев и сколько угодно времени. И отчетливо осознал, что именно мне необходимо приложить хотя бы одну из своих профессиональных кистей к сему очаровательнейшему торсу. Спина завершалась триумфальной, неописуемой красоты и грации кормой, которой не устыдился бы эсминец. И эта корма, покачиваясь, исчезла за стеклянной дверью большого серо-голубого здания без таблички.
Машины снова сомкнулись, очарование развеялось, и я отчетливо вспомнил, что сегодня, несколько часов назад встретил девушку, на которой, пожалуй, мог бы жениться и жить с нею долго и счастливо, — Хлою Райс. Но как я ни пытался вызвать в памяти ее образ, смутно рисовались только светлые волосы и мокрое пятнышко от раздавленного кулона на плотно облегающей фигуру блузке.
— Скажи мне, кудесник, любимец богов, что это за волшебное здание со стеклянной дверью? Мне кажется, я просто обязан туда попасть.
Юлий без особого интереса посмотрел в мое окно и язвительно улыбнулся:
— О, учитывая, сколько вы курите, шеф, это не проблема. Это в общем и целом почти то же самое, что и на Лоэнгебертшсфельтовги, только фундаментальнее. Городской наркологический диспансер. Центральное отделение. Милости просим.
Судьба всегда любила меня, а может, просто старается загладить вину за то, что отвернулась, когда мама придумывала мне имя. Похоже, я вполне мог успокоить свою совесть и совместить приятное с полезным. Здесь, в головном, где наверняка хранятся все сведения со всех отделений, я мог раздобыть кое-какую информацию о Еве Райс. Я оставил реплику Юлия без ответа, открыл дверцу машины и нырнул в образовавшийся просвет в первом ряду, бодро перемахнув через капот зеленой колымаги, из которой мне погрозила волосатым кулаком жуткая старуха.
Я бодро вбежал в вестибюль наркодиспансера и огляделся в поисках феи с космическим задом, но коридоры впереди и слева были пусты, а справа за стеклом сидела стройная некрасивая девушка в толстенных очках с розовой оправой. Только б не она, мысленно взмолился я, потому что девушка заинтересованно взглянула на меня и одернула форменную рубашечку. Ну зачем этой курсистке такая попа, она ведь все равно не сможет оценить этот дар судеб по достоинству. Она наверняка из тех нежных барышень, которые читают романы о всепоглощающей страсти, вспыхивающей в тот момент, когда герой заглядывает возлюбленной в глаза.
Я взглянул на регистраторшу романтическим взором одинокого мужчины, осторожно косясь на ее спрятанные под столом колени. Если моя уникальная фотографическая память продолжала служить мне верой и правдой, на так впечатлившей меня даме была бежевая, плотно обтягивающая бедра юбка-миди. На юном создании за окошечком регистратуры обнаружилась радикально короткая синяя плиссированная юбочка, напоминавшая сортовую гвоздику. Регистраторша восхищенно и благодарно проследила мой взгляд и улыбнулась с плохо скрываемой надеждой. Я медленно поднял глаза и хищно улыбнулся. Не разочаровывать же хорошую девушку.
— Скажите, моя дорогая, а где я могу найти даму, только что вошедшую в эту дверь? — Я старался говорить как можно более безразлично и сдержанно, но глаза за розовыми очками погасли. Девушка коротко мотнула головой в сторону бокового коридора и уставилась в полированную поверхность стола. — А может быть, вы подскажете, в каком кабинете я могу ее найти? — мало надеясь на любезность, спросил я. Не существует в мире большего чудовища, чем женщина, которой дали понять, что она недостаточно красива.
— Она здесь не работает, — коротко и обиженно сказала девушка. — Это курьер из третьего отделения. Медикаменты получает.
— А в каком кабинете она получает медикаменты?
Я увидел, как пал в ее глазах. Да, романтического героя из меня не вышло, придется переквалифицироваться в управдомы.
— Боюсь, что где получает, там ее уже нет, — язвительно ответила девушка и указала глазами на дверь, — курьерша из четвертого отделения входит, а это значит, что предыдущий курьер уже покинул здание.
Я разочарованно обернулся и увидел, как мимо меня быстрым шагом прошла невысокая блондинка в сиреневом платье. Я не успел разглядеть ее лица, но светлые волосы и цвет платья прозвучали как сигнал к атаке. Я был почти уверен, что курьер четвертого отделения похожа на Еву Райс.
Я почувствовал, как моей ладони коснулся синий хвост птицы удачи, оставалось только сжать в руках нежданный дар судьбы. Эта женщина может мне пригодиться. Я еще не понимал как, но эти волосы и сиреневое одеяние попались мне на глаза определенно не зря. Я бросил прощальный взгляд девушке из регистратуры и собрался было бежать вслед за вошедшей, но юная фурия в розовых очках, по всей видимости, уже несколько минут вынашивавшая план мести, с неженской силой схватила меня за рукав, придвинулась ближе и душевно прошептала мне в ухо:
— Посторонним без бахил не полагается…
— Где? — огрызнулся я.
— Там, — парировала девушка, указывая пальчиком на маленькую стойку для обувания.
Я наскоро нацепил бахилы и побежал по коридору, нутром чувствуя удачу, а спиной — насмешливый и злой взгляд девицы-регистраторши.

* * *

Я метался по коридорам, как фокстерьер на летней прогулке. Хочешь написать скандальную статью — следуй за красивой женщиной. Я шел по следу незнакомки в сиреневом платье, ориентируясь по запаху ее духов. Мой длинный журналистский нос чуял сенсацию. Коридоры путались, вливались один в другой. Мне показалось, что я разменял уже второй километр, когда за дверью одного из кабинетов услышал высокий властный женский голос. В бесчисленных коридорах наркологического диспансера я слышал десятки женских голосов различной высоты и властности, но этот особенно привлек мое внимание — женщина говорила по-русски. За все время пребывания в Чигги я слышал русскую речь только в кабинете Марь. Наш родной великий и могучий не прижился в Чигги, несмотря на все старания моей гениальной одноклассницы, и был в ходу только в стенах корпорации «Нако». И то лишь из уважения к начальнице. По всей видимости, незнакомка не сомневалась, что, как бы громко она ни говорила, шансы, что ее кто-нибудь услышит и поймет, ничтожны, поэтому дама не стеснялась в выражениях. Когда я осторожно приблизился к двери кабинета, она наградила собеседника щедрой порцией такого отборного российского мата, что меня на мгновение захлестнула ностальгия.
— …паршивая сволочь, я сказала тебе, что сегодня. Сегодня! И если я назначила сроки, все должно быть готово вовремя, усек, ошибка природы?! — Я приник к замочной скважине, но не увидел ничего, кроме сиреневой спины бушующей курьерши.
Мужской голос осторожно и виновато попытался оправдать своего владельца на безбожно исковерканном русском, но не преуспел.
— Ты мне потом будешь говорить! Я не для того бегаю полгода вшивым курьером, чтобы ты все пустил псу под хвост. Ты вникаешь, борода… многогрешная?!
По всей видимости, борода вникала. Мужской голос что-то буркнул, дама решительными шагами отошла от двери, наконец открыв мне достаточный обзор из замочной скважины. Какое счастье, что некоторые учреждения не перешли на карточки, а продолжают пользоваться своими замечательными ключами — в такую дырку в двери, какую представляла собой замочная скважина, можно было фильмы снимать, а не только подглядывать. Смотреть оказалось особенно не на что: курьерша стояла спиной к двери, заслоняя от меня лицо и часть туловища мужчины в грязно-голубом медицинском халате. Ее собеседник бормотал что-то себе под нос, изредка указывая на дверь справа.
Что-то подсказало мне, что за этой дверью меня ждет ценное вознаграждение за потраченные в беготне по коридорам нервные клетки. Дамочка и ее бородатый собеседник скрылись за дверью, плотно закрыв ее за собой. Не заставив себя ждать, я приоткрыл створку, прошмыгнул в кабинет и бодро влез под накрытый стерильной салфеткой высокий стол с банками и пакетами, полными разноцветных порошков. Что-то звякнуло у меня над головой. Я прижался спиной к стене и стал невесело перебирать в уме варианты ответов на вопрос «Что вы здесь делаете?». Я не смог бы ответить, что заставило меня пробраться в кабинет и засесть под столом, но я трижды поблагодарил это что-то, когда курьерша и бородач, переговариваясь, быстро вышли из кабинета и в двери повернулся ключ.
Я осторожно вылез из укрытия и неслышно подошел к выходу. Шаги удалялись. Да, так всегда, попался, как школьница в кроличью нору, только вместо кролика дорогу мне перебежала потрясающая женская задница. Я падал в глубочайший колодец, услужливо выкопанный судьбой, и вокруг становилось все чудесатее и чудесатее. За таинственной дверью, которую ушедший второпях медик, к моему счастью, забыл запереть, оказался белоснежный кабинет с тремя столами, на одном из них лежала груда, накрытая простыней. На остальных двух в лотках плавали в зеленоватом растворе какие-то лоскутки и ошметки. Я приподнял простыню и увидел обнаженный торс безголового женского тела. Там, где должна быть шея, торчали портновские булавки, зажимы, свисали лоскуты кожи. Я полез в карман за мобильником в надежде сделать хоть какие-нибудь снимки, но в этот момент в коридоре вновь послышались шаги и голоса.
Да здравствует утренняя гимнастика. Будь проклято пиво и сидячий образ жизни. Я рысью рванулся к укрытию под столом, нырнул под простыню и закрыл глаза, пытаясь восстановить и закрепить в памяти увиденное.
Бородач — я узнал его по голосу — вернулся в сопровождении дамы. Возле скрывавшей меня простыни остановилась пара красных туфелек. Ни одно существо женского пола во вселенной, будь оно с Земли ли, с Грианы или еще откуда-нибудь, ни за что не нацепило бы красных туфель с сиреневым платьем, из чего я сделал вывод, что борода не терял времени даром и, наскоро выпроводив русскоязычную фурию, обратился к делам более приятным. Его ботинки медленно подобрались к красным туфлям. Он замурлыкал вполголоса на чигги. Дама издала несколько неопределенных звуков, похожих на довольное фырканье, после чего бородатый нарколог и его возлюбленная неторопливо отправились в ту самую комнату, из которой я пулей вылетел пару минут назад. Скрипнула дверца шкафа, я заметил край медицинского халата над красными туфлями, послышался еще один сдавленно-кокетливый всхрюк, означавший, что борода таки шлепнул свою подругу несколько пониже спины и ощутимо повыше пяток.
Я выбрался из укрытия и медленно двинулся к выходу. Дверь в комнату с телом была приоткрыта, борода и его бессловесная помощница возились с лоскутами на горле, обмениваясь нежными нечленораздельностями. Я запихнул подальше любопытство, медленно и осторожно повернул ключ в двери и, выбравшись в коридор, дал добротного гуманоидного деру. Сердце колотилось, в голове уже мелькали заголовки для будущей статьи. Я прекрасно осознавал, что ничего пока в этом деле не понимаю, но видел уже достаточно для того, чтобы слепить бодрящий межпланетный скандал.
Я вышел через боковую дверь для курьеров вслед за очередной дамочкой с номерным медицинским жетоном на поясе, от избытка чувств и энергии, изловчившись, ущипнул ее за задницу и, захваченный эйфорией, пробежал пару метров по улице. Но, израсходовав полученный в кабинете бородатого нарколога адреналин, стал понемногу успокаиваться. Перешел на шаг, достал из кармана «ком» и стило, переключил коммуникатор в режим блокнота и принялся составлять схему.
Дано: Тело с головой (Ева Райс) — одно.
Тело без головы — одно.
Женщина, похожая на Еву Райс, живая…
В этот момент за моей спиной раздался резкий противный звук, на поверку оказавшийся автомобильным клаксоном. Я сунул коммуникатор в карман и обернулся, готовый в любую минуту спасаться бегством, но из знакомой бежевой колымаги высунулась довольная физиономия Юла.
— Шеф, карета к подъезду! — завопил он и призывно махнул рукой.
Я вдруг почувствовал, что здорово устал, мне необходимо сесть, выпить и подумать, но в раскаленную от жары машину лезть не хотелось, а разговор с Юлием, который уже предвкушал захватывающий экскурс в мир моих интимных тайн, прельщал и того меньше.
— Слушай, парень. — Я лениво и расслабленно оперся о крышу автомобиля и придал своему лицу скучающее выражение земного светского льва. — На сегодня ты абсолютно свободен. У меня были определенные планы  на этот вечер, так что извини…
Я многозначительно замолчал, огонек во взгляде Юлия несколько угас, но где-то в глубине его глаз я заметил хитрую искру.
— Подвезти? — учтиво спросил он.
— Пройдусь, — парировал я. Не хватало еще, чтоб мой подручный увязался со мной на свидание к божественной крошке Хлое. Но Юлий, похоже, решил для себя, что сегодняшний вечер разделит со мной во что бы то ни стало.
Я сделал свирепое лицо, стараясь, чтобы в моих глазах отчетливо читалось: «Будешь за мной следить, уши отрублю».
Брови Юла приподнялись и изогнулись. Автомобиль медленно пополз вдоль поребрика. В последний момент я почувствовал, как даже сам затылок Юлия, смутно различимый за стеклом автомобиля, говорит: «Ну-ну…»
Я снова вынул «ком» и углубился в работу. Я так и не забрал из машины электронный блокнот, но не возвращать же поганца Юла ради такой мелочи.

* * *

Чиггийский космопорт мог всерьез надеяться на встречу со мной в восемь грианских часов утра в пятницу. Был четверг. В голове крупными веселыми буквами мигало: «Кажется, есть! Кажется, я кое-что нащупал. Еще немного, и в выстроенную мной мозаику как влитой ляжет и безголовый труп».
Я мысленно гладил себя по голове за столь молниеносную работу и прикидывал первые строчки будущей статьи. Тем более что на вечер, а если все пойдет хорошо, то и на ночь, у меня уже были планы.

* * *

На улицу Фрегата я прибыл несколько раньше намеченного времени. Джентльмен никогда не заставит даму ждать, а рыцарь вполне может польстить ее самолюбию, придя заранее, а поскольку я полагаю себя и тем и другим, я затаился в нетерпеливом ожидании, выбрав стратегически выигрышное место. А выигрышность места, по моим понятиям, заключается в следующем: во-первых, дама не должна заметить меня сразу, тогда по ее лицу можно будет прочитать ее мнение обо мне и, что самое интересное, чего она ждет от свидания. Во-вторых, место моей засады должно быть освещено так, чтобы я при ближайшем рассмотрении не казался слишком носатым, поскольку, как ни крути, в моем лице воплотились все самые страшные сны Гоголя, Акутагавы и Сирано де Бержерака — мой длиннющий литературный нос уже шестнадцать лет постоянно совался куда не следовало, но все равно проигрывал в длине моей физиологической нюхалке. А в-третьих, место должно быть таким неприметным, чтобы, окажись моя очередная фея при пристальном рассмотрении самкой аллигатора, я мог бы бесшумно смыться с места встречи, не будучи замеченным и не оскорбляя ничьих чувств своим побегом.
На Гриане темнеет быстро, значительно быстрее, чем на Земле, поскольку и планетка чуть поменьше нашего родного геоида, да и светило у них миниатюрнее земного красна солнышка. На улице Фрегата уже зажглись фонари. В их прозрачных опорах плавали неоновые рыбки, на стенках замерли улитки-чистильщики, а круглые лампочки рассеивали вокруг себя матовый голубоватый свет. Внешние аквариумы на фасадах домов сияли лиловым и зеленым. От этого аккуратная и спокойная днем чиггийская улочка приобрела вид представительства потустороннего мира. Мне стало неуютно и прохладно, но через пару минут, оглядевшись, я заметил местечко, которое вполне могло оказаться выигрышным по всем статьям. Голубоватый круг от уличного фонаря казался надгрызенным тенью от небольшого декоративного дерева, которое соседи Райсов явно привезли не с Земли. Чудное растение с крупными овальными черными листьями и ярко-синими, похожими на ирисы цветами даже в вечерних сумерках производило странное впечатление мрачности и благородства. Справа от этого инопланетного черного насаждения образовалась полуметровая в диаметре слепая зона, не разрушаемая ни светом фонаря, ни подсветкой внешних аквариумов. Дерево оказалось на двадцать — двадцать пять сантиметров выше меня. Я притаился в этом темном пятне, и тень скрыла меня, словно бесшовный грианский плащ-невидимка, скроенный по моим размерам.
Хлоя появилась через минуту или две, и ее вид заставил меня немедленно бросить едва закуренную сигарету. На грианской землянке был серебристый вечерний комбинезон, обтягивавший ее хрупкую и потрясающе женственную фигуру в таких подробностях, в каких мой приятель академик Отто Штоффе знает высшую математику. И почему грианки с удовольствием носят земную одежду, а наши консервативные дамочки до сих пор не позаимствовали у них эти космические бесшовные наряды из гаррадия? На Земле считается, что грианские вещи способствуют возникновению рака груди, однако, поверьте мне, дражайшие землянки, грианские бищины не уступают вам в округлости форм, однако о раке этих весьма рельефных мест никто и слыхом не слыхивал.
В нескольких метрах от меня стоял один из самых замечательных грианских рельефов. Хлоя заговорщицки оглянулась и тихо спросила: «Господин полицейский, вы здесь?»
Потрясающая девушка. Она даже не знает моего имени, а согласилась поужинать со мной втайне от родителей. В своей доверчивости в отношении правоохранительных органов она похожа на пожилую американку, но та хотя бы спросила бы значок или удостоверение и никогда не поверила на слово. Настолько прекрасную и наивную девочку я больше не мог заставить ждать ни секунды.
Я сделал шаг в круг голубого света, Хлоя обернулась на шорох и, заметив меня, вздрогнула и широко открыла глаза.
Я подошел ближе, улыбнулся и со всей возможной галантностью поднес к губам ее руку.
— Вы давно здесь, — прошептала она, испуганно и трогательно улыбаясь, — мне показалось, вы появились прямо из воздуха.
— Вы почти угадали, моя прекрасная сирена. Я перенесся за тысячи световых лет, привлеченный вашим пением. Мое бедное сердце разбилось о неприступные скалы вашей красоты. Остается только надеяться на сострадание моей прекрасной повелительницы… — Поверьте мне, иногда я, хотя и похож на длинноносого журавля, начинаю мурлыкать чище самого настоящего леопарда. А перед Хлоей выкладывался так, что вот-вот должен был пожелтеть и пойти черными пятнами. Я подумал о том, как бы встретила подобный сентиментальный и напыщенный бред каждая первая землянка чуть старше пятнадцати лет. Она непременно назвала бы меня идиотом, невежливо попросила больше не разговаривать не только с ней, но и вообще не разговаривать, да еще и от всей души прописала бы хороший хук по моим еще свежим румяным мордасам. Так вот, в такие моменты я искренне наслаждался тем, что я не на Земле, и тем, что со словарем немного говорю по-чиггийски. Хлоя краснела, ее приоткрытые губки (говорят, что через открытый рот слова быстрее попадают в мозг) ловили и проглатывали каждое слово. Ее ресницы подрагивали, она смотрела на меня, как младенец на вывеску, но наконец спохватилась и отвела взгляд.
— Я обещала показать вам ресторанчик чиггийской кухни. Он совсем неподалеку. — Моя красавица поправила упавшую на глаза прядь, надеясь избавиться от смущения, но, поверьте мне, это еще никому не удавалось. Носферату Шатов никогда ни к чему не походит халатно, а особенно к отношениям между полами.
Мы молча прошли пару полутемных улочек, переливающихся матовым светом аквариумов, фонтанчиков и фонарей. Вечерней тишины не нарушало ничто, кроме журчания воды в искусственных озерцах, питающих водный декор домов и баров. Но когда я уже протянул руку, чтобы опустить ее на талию моей прекрасной спутницы, за поворотом открылся вид на сверкающий всеми цветами радуги ресторан. Над входом переливалась вывеска с очередным названием на океанско-морскую тему, в толстых прозрачных стенах перекатывались скаты и морские коньки, вместо дешевых зеленых водорослей в столбах у входа шевелились дорогущие даже для Грианы перламутровые, синие и голубые с желтой каймой — их везут с седьмого материка с романтическим названием, наиболее удачным переводом которого является «Летучий корабль».
Хлоя ухватилась за водоросли, как утопающий за соломинку, и тут же обрушила на меня целый поток информации об этих, надо сказать, довольно скучных растениях.
— Водолазы вручную выкапывают перламутровые водоросли на глубине триста метров, а поднимаясь, соскребают со стен ущелий синие и голубые, которые начинаются с двухсотметровой отметки и порой достигают семидесяти метров в высоту.
Она продолжала говорить, даже когда мы садились за столик, и эта отважная попытка защититься от моего, надо сказать, откровенно хищного взгляда умиляла меня, как домохозяйку открытка с котятами. Когда похожий на ужа официант принес меню, Хлоя продолжала говорить и, не останавливаясь и не оборачиваясь, взмахом руки заказала: «Как всегда». Я наугад потыкал пальцем в непонятные названия экзотических чиггийских яств, вслепую выбранные из меню первых, вторых и третьих блюд. Однако с десертом решил не рисковать, а пить предпочел то же, что и дама.
В конце концов Хлоя немного успокоилась и замолкла. Я положил свою ладонь на ее тонкую бледную руку, проникновенно и томно взглянул из-под полуприкрытых век, но в этот момент не в меру резвый для Чигги официант принес тарелки и бокалы, и я не решился продолжить штурм, боясь спровоцировать мою красавицу на очередной приступ пересказывания учебника биологии за шестой класс грианской девятилетки. Я сделал серьезное лицо и доверительно наклонился к ней. От удивления неосознанно повторяя за мной, Хлоя подалась в мою сторону и заглянула в глаза с безмолвным вопросом.
— Хлоя, вы рано встаете?
— В смысле… — Она сделала такое испуганно-удивленное лицо, будто ей только что сказали, что Гриана — квадратная.
— В смысле, просыпаетесь. Мне это необходимо знать вовсе не из праздного интереса. Я очень рассчитываю на вашу помощь. Завтра. В половине восьмого утра.
Она трижды кивнула, завороженно смотря мне в глаза. Через долю секунды ее взгляд стал осмысленным. Щеки порозовели, руки вцепились в скатерть, а вся она превратилась в сплошной вопрос:
— Вы нашли убийцу Евы?
Мне не хотелось раньше времени радовать девушку, поэтому я склонил голову, опустил глаза и, жеманясь соответственно случаю, пробормотал, что не уверен, но с ее помощью моя уверенность может значительно укрепиться.
Хлоя закивала и успокоилась окончательно. Она смотрела на меня с такой надеждой и нежностью, что я чуть не сделал ей предложение.
К стыду своему признаюсь, что уже почти начал говорить, когда заметил, что Хлоя смотрит не на меня, а на кого-то или что-то за моей спиной. Оружия при мне отродясь не было, кроме врожденного везения, поэтому я решил не торопиться и не дергаться, а осторожно положил вилку и нож на скатерть и обернулся. За моей спиной взирал с высоты своего более чем посредственного роста мой драгоценный помощник Юлий. По его лицу было понятно, что он меня не видит. Пацан уставился на Хлою, словно японец на мемориал Авраама Линкольна. Я с досадой обернулся, чтобы посмотреть на мою спутницу, и понял, что стоимость моих акций рухнула ниже цены туалетной бумаги. Похоже, уже несколько секунд я был необратимо лишним.
Но могу сказать одно: таки не дождетесь. Если уж я не могу позволить себе влюбиться в девушку, я вполне могу подпортить вечер тому, кто в нее уже влюбился. Вот таким я порой бываю гадом, и не надо списывать все на разрушающую мораль и нравственность профессию журналиста. Это одна из главных черт моего характера — порой я ужасно несносен.
— И каким ветром тебя притащило в этот ресторан, мой милый? — Я обратил мой перекошенный от досады фас к Юлию и укоризненно глянул в его бесстыжие глаза.
Он абсолютно не заметил моего сарказма, поскольку не удостоил шефа даже взглядом. Мой злейший помощник уже уселся между нами, не отрывая глаз от Хлои, и невозмутимо спокойным голосом принялся «докладывать обстановку»:
— Я отогнал машину в гараж на улице Бриза и, поскольку не получил дальнейших указаний, решил разыскать вас. Я вспомнил, что вы не обедали, и подумал, что найду вас в каком-нибудь ресторане. В этой части города вы сегодня оказались впервые, и улица Фрегата, судя по вашему лицу, когда вы выходили из дома Райсов, произвела на вас хорошее впечатление. В барах в этом районе подают только напитки. А единственным рестораном здесь оказался этот. Я увидел вас сквозь стену, а вот вашу спутницу заметил, только когда вошел, иначе я не стал бы прерывать ваш разговор. Половину вашего столика с улицы не видно, ее загораживают водоросли.
Юлий продолжал бормотать. Хлоя слушала все это как признание в любви и не обращала на меня никакого внимания. Злость потихоньку улетучилась, сменившись философским благожелательным равнодушием. В конце концов, не везет в любви, повезет в картах, а как карта ляжет, будет ясно только завтра утром. Я еще раз с грустью стареющего одинокого мужика, которого дома ждет только экономка, а на Земле лишь мама, поднялся и грациозно и неторопливо, как все старики, пошел к дверям, картинно бросив через плечо: «Завтра в половине восьмого у главного входа в космопорт». Все-таки иногда приятно повыпендриваться, даже если этого никто не заметит.

* * *

Около половины восьмого я стоял у главного входа и без надежды ждал свежевлюбленных. За Юлия я не волновался. Этот супербой явится минута в минуту, но каждый мужчина знает, что даже самой красивой женщине на наведение блеска требуется не менее часа. Но часа у нас не было. В восемь часов ноль-ноль минут отправлялся космолет Гриана — Земля, а через пятнадцать минут начиналась регистрация пассажиров.
Я поймал себя на том, что еще раз посмотрел на часы. Никак не могу избавиться от этой привычки, хоть меч над рукой вешай. Было семь тридцать восемь, и я вошел в здание космопорта. Четыре металлоискателя, шесть патрулей, два магазинчика грианских сувениров и наконец-то терминал Земля — Гриана. В шестнадцати почти что земных очередях на первый взгляд насчитывалось около двухсот человек. Я неторопливо обошел очереди, и сомнение начало усиливаться. Конечно, как журналист, на Земле я выпутался бы из любой неприятной ситуации, но стать причиной межпланетного конфликта не хотелось. В сложившейся ситуации права на ошибку не было и не могло быть. А без участия Хлои риск оказывался слишком велик.
А может, плюнуть на Гриану, помахать корочками журналиста, в последнюю минуту сесть на космолет и закончить дело на Земле? Там, в случае чего, меня есть кому отмазать.
И тут я остановился не только на полушаге и полуслове. Я не смог даже додумать свою мысль, когда заметил в третьей очереди ту, которую искал.
Я резко развернулся на сто восемьдесят градусов и пулей вылетел из космопорта, напугав пару нагруженных сувенирными аквариумами старух. Только бы они успели. Прозрачные двери разлетелись передо мной, как питерские голуби. На условленном месте в романтической позе стояли мои опоздавшие влюбленные. Как ни грустно, но идиллию пришлось разрушить. Либо мы делаем дело, либо дело делает нас.
Я подошел как можно громче и все равно застал их врасплох.
— Вы уже здесь? — удивленно спросила Хлоя, заправляя платиновую прядь за крошечное ушко.
— Уже пятнадцать минут, и если мы не поторопимся, то убийца вашей матери вылетит следующим рейсом.
Юл и Хлоя вытаращились на меня с ужасом и удивлением.
— Сейчас, моя милая, вы войдете в здание космопорта, прогуляетесь по терминалу Гриана — Земля. Если вы заметите кого-то знакомого, не удивляйтесь, не окликайте, а просто шагайте мимо и ненароком уроните сумочку. Хорошо бы, если бы из нее что-нибудь посыпалось. Потом собираете рассыпанное и возвращаетесь сюда. Понятно?
Хлоя кивнула, а новоявленный Ромео осторожно поинтересовался, не опасно ли это. Естественно, я заверил его, что это совсем не опасно, если, конечно, Хлоя сделает все так, как я сказал.
— Но у меня нет сумочки, — опомнилась Хлоя, показывая мне пустые ладони.
И тут я еще раз удостоился удивленного, но на этот раз еще и восхищенного взгляда. Я эффектным жестом профессионального фокусника достал из своей сумки что-то переливающееся и дамское размером с небольшой кошелек. Сквозь сумочку была видна россыпь разнообразной косметики, зеркальце, пачка одноразовых платков и пара смятых купюр. Сумочку мне пожертвовала и собрала одна из грианских приятельниц моей благословенной Марты, некая обладательница гнусавого голоса и четырех внучек, одна из которых два месяца назад перебралась на Землю. Хлоя мгновенно расстегнула сумочку и принялась копаться в содержимом, перекладывая что-то с места на место.
— Хлоя, что ты делаешь? Мы опаздываем! Дорога каждая минута!
— Я просто хочу, чтобы все было правдоподобно, — чопорно отозвалась она.
— И что же тебе кажется неправдоподобным? — Я чувствовал, что закипаю.
— Коричневая помада в сумочке платиновой блондинки, — отрезала Хлоя, сунула мне в руки какой-то прозрачный футлярчик и, решительно цокая каблуками, скрылась в здании космопорта.
Ждать пришлось недолго — Хлоя, отрешенная и бледная как медуза, пошатываясь, спустилась с лестницы и едва не упала. Юл подхватил ее, но у меня не было времени на нежности.
— Она тебя узнала? — Я потряс Хлою за плечо, и она приоткрыла глаза.
— Нет.
Этого «нет» было вполне достаточно.
Я появился в терминале, когда пожилой таможенник проверял нехитрый багаж полненькой блондинки-бищины, одетой в лавандовый дорожный костюм. Я кинулся через весь зал и оказался рядом ней, но таможенник остановил меня, укоризненно глядя в мои безумные глаза, и посоветовал не мешать проверке. Он уже отодвинул меня от улыбавшейся мадам и почти отдал ей документы. Я понял, что если не пойду ва-банк, то все будет зря и убийца уйдет прямо из-под моего длинного носа. Я выхватил из кармана перочинный нож и резанул по лавандовому платью и скрывавшемуся под ним пухлому телу.
Размеренная тишина космопорта взорвалась над моей головой чудовищным скандалом. Вокруг меня плескалось целое море криков, но крови не было. Блондинка зажимала рукой продырявленный бок, но между ее слишком тонкими для бищины пальцами текла струйка красноватого порошка.
— Что это такое? — залепетал удивленный таможенник, но его мгновенное изумление прошло, и дама, истекающая песком, была украшена наручниками. Трое крепких ребят препроводили мадам в кабинет начальника таможни, и мне ничего не оставалось, как тоже в наручниках отправиться следом. Хотя бы для того, чтобы объяснить, что земляне не нападают с ножом на первую встречную, во всяком случае, без причины.

* * *

Пассажирка утреннего рейса Ева Райс сидела, картинно закинув ногу на ногу, и курила. За последние несколько минут она заметно похудела, а около правой ножки стула, на котором она расположилась, образовалась изрядная кучка красноватого песка.
Она не хотела и не собиралась говорить.
Грустный и встревоженный таможенник поднял на меня глаза.
— Может быть, вы объясните нам, уважаемый господин Шатов, что произошло сегодня в третьем терминале? И почему вы бросились с ножом на госпожу Райс?
Я постарался надеть на свою физиономию самое доброжелательное и невинное из возможных выражений и приступил к разоблачению. Настала пора открыть глаза правоохранительным органам на гражданку Чигги Еву Райс. Я прокашлялся и выловил первый козырь из своего обширного шулерского рукава.
— Для начала хотелось бы сказать, что перед вами не Ева Райс, а подданная планеты Земля, гражданка России, жительница Санкт-Петербурга Кристина Горчакова.
Надо сказать, что сам я в этом не был абсолютно уверен, точнее, я был совершенно не уверен в том, что говорю, но мой длинный нос подсказывал: если я разыграю эту подачу, решающий раунд останется за мной. Лже-Ева презрительно скривила губы и отвела глаза. Я попал в точку. Мозаика сложилась. Окрыленный первой удачей, я принялся развивать свой успех.
Переводчик на столе лихорадочно замигал красной лампочкой, транслируя мои слова и в половине случаев отвечая «Нет аналога». Я, свысока глянув на суетившегося около древнего аппарата полицейского, попросил разрешения воспользоваться своим переводчиком. Дамочка вынула изо рта сигарету, досадливо подцепила носком туфельки немного песка и изящно наманикюренным пальчиком оттянула лиловый шейный платок, под которым показалась полоска уродливого шрама.
— Эта дама является контрабандисткой и убийцей, — продолжил я, и мой собственный переводчик отлично справился с работой, переведя все слово в слово. — Она совершила убийство сводной сестры Евы Райс и неоднократно пользовалась документами покойной для совершения перелетов между Грианой и Землей. Причем с Земли, скорее всего, привозила наркотики, которые прятала в силиконовом костюме с покрытием, имитирующим человеческую кожу. В полости костюма засыпался порошковый наркотик. А вот какой именно, придется устанавливать вашим экспертам, потому что ваш покорный слуга всего лишь журналист, и единственное, на что способен из данной области, так это очень схематично нарисовать листок конопли.
Надо сказать, что в своих рассуждениях я по-прежнему двигался на ощупь. Я лишь мельком видел костюм в кабинете бородатого нарколога и до недавнего времени был уверен, что это безголовый труп. Улики за меня собирал допрашивавший нас таможенник. Он подошел к арестованной, осторожно пальцем отодвинул с шеи платок и осмотрел шрам. Я представил себе, как бы все это выглядело на Земле. Грианцы — народ тактичный и патологически вежливый. На родном геоиде нас бы обоих уже обшмонали вдоль и поперек.
— Действительно, искусственная кожа, только нижний слой — все-таки не силикон, а кое-что поинтересней. Новая разработка, — констатировал таможенник. — Похоже, у этой дамы богатые и влиятельные друзья. Горловина костюма обработана грубо и наспех. Она не могла воспользоваться им несколько раз, мы бы… — Он замялся, потому что факт был налицо. Курьерша уже прошла проверку и, если бы я не вмешался, с комфортом летела бы сейчас на Землю.
— Не волнуйтесь. Возможно, ранее она пользовалась другими приспособлениями. Со своей стороны, могу лишь предположить, что существовал другой костюм, который был испорчен, поэтому в спешке пришлось изготавливать новый, чем и объясняются недоработки горловины.
Мне пришла шальная мысль, что это настоящая Ева Райс, узнав о бизнесе сестры, испортила костюм, за что и поплатилась жизнью. Я, оговорившись, что это не свидетельские показания, а только информация к размышлению и досужие домыслы проезжего журналюги, высказал свои предположения вслух.
Таможенники, стоящие у дверей охранники — все обернули головы к даме в лиловом. Я ждал.
Я видел по ее лицу, как в платиновой голове подозреваемой шла работа по пересчету миллиграммов в годы строгого режима и обратно. В уме прикинув статьи и сроки, под какие она попадала, мадемуазель Горчакова решила играть в открытую. «Ну что ж, вскрываемся», — с некоторым неприличным случаю злорадством подумал я, представляя, как позеленеет лицо Михалыча, когда он прочтет мою новую грианскую статью.
— Если это только предположения, — неторопливо прошипела сквозь зубы моя преступная сопланетница, — то ты, парень, хренова Кассандра.
Переводчик космопорта пошел разноцветными огоньками, но так и не совладал со словом «хренова», мой бодрым механическим голосом выругался на чигги. А на мою израненную в боях с вселенским злом душу волшебное русское слово пролилось словно живительный бальзам. Вообще, я из тех немногих счастливчиков, способных получить удовольствие даже от порядочной обоймы отменного четырехэтажного мата, если в нем читается встающее поперек горла говорящему признание поражения. Я победил. Я потрясал копьем. Носферату Шатов снова возвращался с охоты с добычей. Моя дичь надменно посмотрела прямо мне в глаза и нагло подмигнула.
— Все так и было. Она узнала, что я порочу ее доброе инопланетянское имя, и изрезала костюм. Она не выпустила его, даже когда я ее душила.
Я почувствовал, что если ее не остановить, то в запале она расскажет все. Но почему-то мне стало не по себе. Я подумал о Хлое, Райсах, мертвой Еве, отвратительной молодящейся старухе Горчаковой и понял, что не хочу знать правду. Я и без того вдруг почувствовал какую-то вину за то, что я землянин.
— Послушайте, — перебил я злобную фурию, обратившись к таможеннику, — а что мадам Горчакова перевозила с Грианы на Землю? Я ведь так и не знаю, что это за порошок. Но надеюсь, вы мне расскажете.
Таможенник, приготовившийся слушать «всю правду», обиженно и растерянно обернулся ко мне, словно я лишил его сладкого. Но мгновенно обрел душевное равновесие и подавил порыв любопытства.
— Это тоже наркотик. Местный. На Гриане он используется только для медицинских нужд.
— Сильный? — спросил я скорее из вежливости.
— Очень, но организм почти не разрушается, и нет ярко выраженной ломки, скорее, эффект зомбирования до получения новой дозы, раздражительность, приступы агрессии…
— И какова стоимость вот этого бархана? — Я указал глазами на горку порошка у ног наркокурьерши.
Таможенник наклонился к моему уху и шепотом произнес всего три слова, от которых я с чувством присвистнул.
— А мне полагается сувенирная порция вот этого порошочка, столовая ложка, две, чтоб я мог безбедно прожить до глубокой и счастливой старости?
Таможенник с трудом уловил шутку в моих словах. Видимо, оба переводчика не были настроены на столь игривое общение. Но таков уж я. Что называется, мимо тещиного дома я без шуток не хожу, и мое чудовищное чувство юмора, наверное, покинет меня после смерти вместе с душой. Но сомневаюсь, чтобы ему нашлось место в райских кущах.
Еще около часа ушло на проверки и перепроверки. Таможенники стучали по клавишам компьютеров, а мы с мадам Горчаковой изучали друг друга с взаимным омерзением. В конце концов за моей дамой пришли. Теперь в своем костюме для межпланетных перелетов она напоминала съежившийся и покрытый апельсиновой коркой шарик.
В дверях она обернулась и, красиво тряхнув волосами, спросила:
— И все-таки, господин Шатов, в чем я прокололась?
Моя прекрасная леди в детстве явно любила детективы и фильмы про шпионов. Мне вдруг стало смешно, но я решил не обижать Кристину смехом. Ей и так нелегко, и она все-таки женщина.
— Когда вы ехали вдоль поля, выискивая место, где спрятать тело сестры, вы раздавили кошку.
Она удивленно приподняла брови, хотела спросить еще что-то, но бодрые юноши в форме предельно корректно, но твердо выволокли ее в коридор.
Чуть менее печальный таможенник красивым, бисерным, почти преподавательским почерком записал в протокол сведения о бородатом наркологе и протянул мне показания на подпись, видимо, раздумывая, можно ли отпустить меня или стоит передать в комиссариат. В этот момент зазвонил телефон, он поднял трубку и через секунду протянул ее мне.
— Ответственный по межпланетным связям суверенного города Чигги Бенедикт Воер, — представился по-русски твердый и хорошо поставленный голос.
— Очень приятно, господин Воер, — честно ответил я, поскольку со всей этой историей ужасно соскучился по родному великому и могучему. Русская речь ласкала слух даже тогда, когда звучала из уст грианца, хоть и невидимого. И по тому, что говорили по-русски, я сразу понял, откуда дует ветер.
— Учитывая интерес к вам со стороны корпорации «Нако», вам не будет предъявлено обвинение. Но я хотел бы попросить, господин Шатов, чтобы эта история не попала на страницы вашего журнала, — тихо, но очень убедительно обратился невидимый спаситель.
— Естественно, — честно и благородно заверил я, прекрасно зная, что статьи на самом деле не будет. Я уже давно собирался писать книгу, но господину министру об этом знать необязательно.
— Значит, я могу быть спокоен? — не меняя железной интонации, поинтересовался голос.
— Абсолютно.

* * *

Когда я наконец вышел из космопорта, первым, что бросилось мне в глаза, были зеленоватые лица Юлия и Хлои. Бедняги три с половиной часа простояли перед центральным входом и, несмотря на заметную утреннюю прохладу, не стали прятаться в машине. Хлоя окончательно разорвала тонкие ремешки сумочки, которые свисали теперь мелкими лохмотьями. Однако она не переставала теребить несчастные тесемки.
Такое милое беспокойство за меня трогало до глубины души. Похоже, это все-таки старость. Я умильно посмотрел на позеленевшую от холода молодежь и, хлопнув по плечу Юла, со всей возможной безмятежностью спросил:
— Пиво или кофе?

* * *

Неделя закрытых судебных слушаний, и мадам Горчакова была признана виновной по самым разнообразным пунктам, о многих из которых я даже не имел понятия. Я однозначно люблю Гриану с ее добрыми человечками и злыми судами. Правда, гражданку Земли все равно будут судить заново на родной планете. Ну что ж, эти ужасы она точно заслужила. Хотя бы за то, что я уже три дня назад должен был сидеть в родной редакции и стучать на компьютере очередную журнальную нетленку. А я смотрел на сморщенную от любопытства Марту, которой из злорадного удовольствия наотрез отказывался рассказывать подробности дела, и на девушку моей мечты, которой этот Гоблин-Совершенство Юлий сделал предложение, и она его приняла. В общем, меня обложили со всех сторон. И наконец-то все закончилось. У меня забронирован билет на рейс Гриана — Земля, и я больше не буду никому-никому рассказывать об этом деле…
Да. Вот так, бывало, размечтаешься, развесишь сам себе на ушах радужную лапшу, но старушка судьба явится и так въедет тебе в челюсть, что макароны осыплются, как прошлогодняя листва. В роли судьбы вновь выступила моя любимая Машка, она же самодержец одной восьмой части Грианы Марь Ванна. Но когда раздался первый звонок моего кома, я еще не знал, на что иду, поднимая трубку.
— Привет, сапер журнального фронта. — Голос у Машки был радостный, как всегда, когда она собиралась выколачивать долги. — Я жду тебя вечером в шесть часов.
— Зачем? — уныло проговорил я, почти уверенный в том, что знаю ответ на этот вопрос.
— Не говори глупостей, знаешь и не отвертишься. — В ее веселом щебете прорезались начальнические нотки. — Думаешь, я за красивые глаза вытащила тебя за хвост из этого дела? Так что не дури и приходи. У меня пара свободных часов. Можем встретиться.
— Где? — решительно отрезал я.
Ее это ужасно развеселило. В трубке зафыркало.
— Узнаю гусара, — засмеялась она, — у меня, конечно. В моих апартаментах с трехкомнатной кроватью, как ты обозвал мою девичью квартирку в прошлый раз.
Я отчетливо помнил этот райский уголок. Еще с моего прошлого прилета на Гриану, когда я так и не смог повидать планету. Я прилетел. Машка встретила меня на посадочной полосе, в каком-то неимоверном автомобиле доставила в свою неимоверных размеров квартиру, мы выпили по бокалу мартини, после чего мне позвонил Михалыч, и через полчаса я уже летел обратно на Землю.
Что ж, если уж снова повторять всю историю с самого начала, то хотя бы в приятной дружеской обстановке. Смирившись с судьбой, я позвонил в космопорт и отменил бронирование.

* * *

— И все-таки, когда ты понял, что она убила сестру? — Машка, подобрав под себя ноги, сидела на диванчике, обитом красным китайским шелком.
— Как только увидел труп. — Я напустил на себя самодовольный вид. Машкин вечер был шансом откровенно похвастаться и не выглядеть при этом дураком, и я решил не теряться и наслаждался моментом.
— Врешь, — усмехнулась Маха, закуривая тонкую сигаретку.
— Маш, ты же меня знаешь… — Я был само очарование, но она все-таки не отвела глаза. Начальник есть начальник.
— Знаю, потому и говорю. Так уж и как только?
Я одарил ее моей самой многозначительной улыбкой.
— Маш, мужчины душат женщин, но ни один мужчина не стал бы душить женщину шарфиком в тон платью.
Машка выпустила колечко дыма и снова затянулась.
— Это был собственный шарф жертвы?
— В том-то и дело, что нет. Шарф убийцы. Но вот в чем ты права, так в том, что об этом я узнал только на суде.
Мы оба засмеялись, и мне стало хорошо. Почти так же, как в школе, когда мы с Махой украли пачку сигарет у физкультурника, укурились и сожгли в женском туалете классный журнал.
— На самом деле все оказалось просто. Жила-была дама с большим комплексом неполноценности — от нее отказалась мать, потому что, будучи землянкой, родила дочку-бищину. Бедняжка жила на Гриане, создала семью, появились дети. Но однажды попала в аварию, получила тяжелые травмы, и добрые грианские лекари, мало чем отличающиеся от земных, посадили даму на наркотики. Нашу даму, а именно Еву Райс, начали мучить навязчивые идеи насчет матери, восстановления семьи, прошлого и того, «как и что было бы, если бы», и она, пользуясь затяжным больничным, решила слетать на Землю. Она жаждала познакомиться с матерью, но та отдыхала с мужем в теплых краях. Зато дома находилась сестричка Кристина. И каково же было удивление обеих, и грианки Евы, и землянки Кристины, когда они обнаружили, что похожи как две капли воды, только Ева, как и положено бищине, была полненькой.
Кристина поначалу изобразила сестринские чувства просто из любопытства, но потом у нее появился план. Она уже давно знала, что такое наркотики и какие деньги за них платят. А выяснив, что Еву лечат средством, о котором земные нарики могут только мечтать, решила использовать шанс, подаренный судьбой. Кристина переехала на Гриану, снабжала сестру земными наркотиками, а по ее рецептам получала местный. Ева была на седьмом небе от счастья — она не встретила матери, зато обрела сестру. Она возненавидела Гриану и воспылала любовью к Земле, бросила семью, начала носить земную одежду и употреблять земную наркоту. А Кристина тем временем через нужных людей пошила костюм бищины, в котором собиралась по документам сестры перевозить наркотики, полученные по рецептам все той же сестры, которую, кстати говоря, мадам Горчакова-младшая считала уродом и нелюдем.
Кристина успела всего пару раз слетать на Землю в нашпигованном наркотиками костюме, когда Ева догадалась об истинной подоплеке их сестринских отношений. Завязалась ссора. Ева исполосовала столовым ножом костюм для перевозки наркоты, а Кристина задушила Еву, вывезла за город и собственноручно закопала в поле. Однако по дороге задавила кошку, бренное тело которой и углядела из окна нашей кухни бдительная Марта. Вот и весь рассказ. — Я поставил бокал на столик и посмотрел на Машку, но она уставилась в окно, точнее, в аквариум, заменявший окно, где окружающий мир был едва различим за полосами водорослей и темными силуэтами рыб. — Теперь ты обо всем знаешь из первых рук, и если ты меня сейчас выгонишь, то сэкономишь пол-литра мартини.
— Да ладно, тебе столько не выпить. — Она наконец повернулась ко мне, и глаза ее стали осмысленными и живыми. — Только скажи мне еще одну вещь. Как ты догадался, что Кристина была похожа на Еву?
— У мамаши Горчаковой на камине стоят фотографии дочерей. Я увеличил кадр с видеоразговора. А в космопорте, чтобы не ошибиться, выслал вперед Хлою, дочь Евы Райс. Хлоя Кристину-Еву узнала, а вот Кристина Хлою нет, даже когда та рассыпала у нее под носом сумочку и принялась собирать, ползая вокруг нее по полу…
Машка снова затянулась, впустив в серый взгляд свинцовую тень усталости, но тотчас спрятала ее и с извечной ехидной усмешкой искоса посмотрела на меня.
— Она произвела на тебя впечатление?
— В какой-то мере… Но ты удачно подослала мне помощника, спасшего мое холостяцкое сердце. Я надеюсь, он вовремя вернулся к своим обязанностям. Я отпустил его на день раньше.
— А куда он денется, твой Юлий. Работает. Правда, способный мальчик?
Она откровенно глумилась надо мной, и я сдался и начал брюзжать, как старая калоша. Ужасно хотелось сказать ей что-нибудь такое, от чего она перестала бы быть начальником и если не потеплела, то хотя бы заплакала.
— Только не говори мне, что это твой новый любовник. Он же тебе в сыновья годится.
— Ну, в какой-то мере так и есть.
Она грустно улыбнулась и, видимо, заметив, как вытянулось мое лицо, добавила:
— Он робот, Ферро, я сама его разрабатывала. Мы с Гретой. Хорошая модель, самая интересная. Хочешь, подарю?
Я долго пялился на нее, пытаясь понять, шутит или нет. И в конце концов понял, что не шутит.
— Ты хочешь сказать, что и Капитан Раке… то есть Неро — тоже робот?
Марь потушила сигарету в бокале, где оставалось немного коктейля.
— Ну, вообще-то да. Только Неро разработан раньше. Именно в его партии определился первый SAMSUM. А уж от него произошли, если так можно сказать, Юлий и ребята его поколения. Всего девять штук. Физиономию и фигуру каждого я сама рисовала. Натурально получилось, правда? Вот уговаривают поставить «самчиков» на поток. Но мне индивидуальный дизайн как-то ближе.
— Да, не отличишь от живого.
— Да ладно, Ферро, они и есть живые. В них механики-то чуть-чуть. SAMSUM вообще прикольные создания. Super Adaptive Mechanical Self Upgrading Man. И поверь мне, к тебе я послала самого перспективного. Юлий одержим людьми и очень хочет стать похожим на человека. Он столько копается в себе, в прямом и переносном смысле, что боюсь, если я теперь загляну в него, то не узнаю собственной работы. И насколько я могла понять, ты ему предоставил хороший материал для работы над собой. А теперь он еще и женится.
— Да, нетрадиционная получилась пара — землянка, которая считает себя грианкой, и робот, который считает себя человеком…
— Ты все еще не освоился с мыслью, что парнишка трех месяцев от роду с чипом вместо мозгов увел у тебя девушку твоей мечты.
— Маш, я старый холостяк и не желаю меняться, а если и женюсь, то только лет через тридцать и только на тебе ради твоей царской пенсии. Если, конечно, ты не разлюбишь меня.
Я присел на краешек дивана, на котором она сидела, и попытался обнять ее за талию и поцеловать. Но Машер глянула на меня василиском, потом смягчилась и, отведя взгляд, просто и грустно сказала:
— По-моему, если человек доходит до того, что должен был сделать в пятнадцать, только к тридцати двум, он дурак.
Я встал, надел шляпу и вышел.

* * *

Я еще задержался в тот приезд на Гриане. Перепил на свадьбе Юлия и Хлои до состояния «прощай, завтра», так что проснулся только послезавтра в квартире Гретхен, которая отважно вступила в битву за мою ничтожную жизнь с зеленым чудовищем похмелья, за что была соответственно вознаграждаема еще трое суток, которые я, уже вполне здоровый и работоспособный, соблюдал высококлассный постельный режим. У меня даже начало понемногу складываться ощущение, что с Грианы я вообще не улечу, но в одно прекрасное утро меня настигло сразу два звонка. Грианский офис «Галактики слухов», располагавшийся на третьем материке, передал мне послание от Михалыча. Молодой женский голос, изредка откашливаясь по цензурным соображениям, зачитал текст радиограммы, в которой меня срочно просили перестать валять дурака и транспортировать, цитирую, «ленивую зажиревшую на чиггийских харчах задницу» в славный город на Неве. Второй звонок был от Магдолы Райс. Милая женщина сообщала, что подарочный унитаз-аквариум, который я в подпитии заказал у нее для мамы, готов.
Следующим утром пятнадцатого числа весеннего месяца марта из дверей питерского космопорта в бежевом плаще на кофейной подкладке легкой холостяцкой походкой вышел единственный сын Саломеи, журналист Носферату Шатов.
Здравствуй, Земля!

Часть 2
Собачье дело

Вся эта нелепая история началась за завтраком. Это, в общем-то, непреложный закон для историй. За ужином начинаются темные истории, за обедом — жаркие, а за завтраком именно нелепые, поскольку кто станет хвастать своим умом, если у него во рту не было еще ни капли кофе. Да и какой могла оказаться эта история, если завтрак, за которым она началась, — это завтрак моей семьи.
Во главе стола восседал, как полагается, Хозяин. А главнокомандующим курятника вот уже тридцать два года, с самого момента бегства предыдущего хозяина — моего драгоценного папы, являюсь я, Ферро Шатов. Поскольку мой не обделенный разумом родитель ретировался, бросив штурвал семейного брига, совсем незадолго до моего рождения, я, старший сын старшего чада покойного Ясона Шатова, с первым вздохом и криком новорожденного взвалил на плечи неподъемный груз обязанностей главы небольшого, но чрезвычайно беспокойного семейства, не получив при этом никаких особенных прав.
За исключением маминого нового любовника Николаоса, который, к счастью, улетел в Афины к приболевшей тетке Медее, я был самым молодым представителем семейства. Именно поэтому, несмотря на тридцать два года, звездную журналистскую карьеру и несколько седых волос на висках, почитался не полновластным тираном, а скорее инфантом, постоянно наставляемым на истинный путь старшими, хоть и менее титулованными, родственниками.
Особенно на этом поприще преуспел дядя Катя…
Стоп. Придется объясняться. Как всегда, когда приходится знакомить постороннего человека с моей семьей. Именно из-за этой процедуры я до сих пор не женат. Не знаю такого человека, который в здравом уме и по своей воле обрек бы любимую женщину на подобное испытание.
Так вот, история моей семьи началась значительно раньше этого злополучного завтрака, в тот самый день, когда моего прапрапрадеда, одаренного крестьянского сына Якова Шатова, отправили учиться в Санкт-Петербург.
Предок так рьяно засел за книги, что был нежно любим и уважаем преподавателями и однокашниками. Но некрепкая крестьянская психика дала трещину, и Яша Шатов, женившись и родив сына, назвал отпрыска Аристотелем. На этом неугомонный дед не успокоился и потребовал от сына дать торжественное обещание впредь называть потомков великого рода Шатовых лишь столь же великими именами. Как послушный сын, Ристя Шатов тщательно отбирал имена для своих, увы, многочисленных детей. Его второй сын, мой славный прадед, получил звучное имя Ахилл, а в семье был попросту зван Хилей. У Хили Шатова со временем появился сын — мой дед Ясон Ахиллесович, в свою очередь продолживший семейную традицию и, видимо, в моменты особенного душевного смятения назвавший сыновей Катоном и Брутом, а старшую дочь, мою маман, Саломеей.
Слава богу, великий род Шатовых постепенно иссякал, мои дядюшки до сих пор не были женаты, и свою лепту в дурацкую традицию внесла только моя мама, назвавшая меня в честь моего отца, по ее словам, кровопийцы, чудовища и упыря, поломавшего ее жизнь. Так я получил свое звучное имя Носферату.
Не устану повторять, что в родственники нам даются люди, которых мы и под дулом пистолета не назвали бы друзьями. Провести в одной комнате больше пятнадцати минут без ссоры почиталось для членов моей семьи величайшим чудом. Но за завтраком — самым коротким приемом пищи — мы всегда собирались вместе. Осколки былого величия полоумного предка — мама, дядя Катя, дядя Брутя и я. Марта, домработница, никогда не завтракала с нами, поскольку, несмотря на то что служила у меня с незапамятных времен, не считала себя достойной семейного завтрака, а по правде говоря, очень не ладила с моей родительницей.
Под столом, положив голову на домашние туфли дяди Брути, дремал Экзи. По своему фокстерьерскому паспорту звали его Экклезиаст Зимней идиллии. Подлый комок шерсти был седьмым в помете из восьми щенков. По правилам питомника всю великолепную восьмерку следовало назвать на букву «э». К моменту поименования нашего Экзи фантазия заводчиков Зимней идиллии несколько истощилась и приняла странные, даже пугающие формы. Братьев и сестер Экзи звали Эллада, Эос, Электрон, Эрос, Эдип, Эзоп и Эхблин. Имя Экклезиаст, как — во избежание религиозных недоразумений — объяснил работник питомника, ни в коем случае не имело отношения к теологии, а переводилось с древнегреческого как «брехун перед большой толпой», что, собственно, идеально соответствовало характеру и манерам пушистого паршивца. Дядя Брутя называл фокстерьера сокращенно Экзи, что я расшифровывал как «эта каверзная задница изюбря», а дядя Катя элегантно трактовал как «экзитус леталис». Несмотря на такую кличку, пес чувствовал себя хорошо везде, где появлялся. А в последние пару лет гадкий комок белых кудрей жил, как говорится, на два дома. Из-за постоянных межпланетных командировок дядя Брутя то и дело отсутствовал не только в городе, но и на родной планете, а печального пасынка развеселой породы фокстерьеров подбрасывал моей добросердечной маман. Саломея Ясоновна пала под напором песьего очарования и позволила гаденышу проживать у нас. И мне осталось только смириться с тем, что в доме стало два неуемных, жизнерадостных и пакостных существа, которым все позволено. До этого здесь проживал только один такой — ваш покорный слуга.
В это утро все было как обычно. Мама ругала погоду, братьев, меня, Марту, политику, спорт и во всем этом, как всегда, ничего не понимала. Единственная сфера, в которой моей маман почти не было равных, называлась громким, поэтичным и не слишком конкретным словосочетанием «высокое искусство». Объяснить простым смертным вроде меня, что же такое «подлинно высокое искусство», ни моя величавая мать, ни ее многочисленные друзья-искусствоведы не находили нужным. Зато все, в чем они не разбиралась, мгновенно клеймилось термином «не-искусство» и безжалостно, как недостойное внимания, сбрасывалось с корабля современности в темную пучину «потребы масс». Вот и сейчас с этой непостижимой, прямо-таки олимпийской высоты Саломея Шатова порицала футбол, предлагая питать наши души не потными мужиками в трусах и гольфах, а нетленными произведениями какого-то недавно отрытого ею на задворках вселенной ваятеля с неблагозвучным именем Гокхэ. Интересным в ее рассказе было лишь то, что это юное дарование Мэё Гокхэ помимо приступов «высокого искусства» страдал необычной формой шизофрении — не имел совершенно никакой личности. И потому малолетний гений под руководством пары опытных психиатров обложился книгами и занялся самоидентификацией.
— Вот уж действительно self-mademan, — весомо согласился дядя Катя и церемонно положил в рот кусочек ветчины.
Меня этот ваятель заинтересовал всерьез. С самого возвращения с Грианы и публикации «Дороги из красного песка» я находился в творческом поиске сюжета, достойного моего журналистского пера, и ненормальный скульптор и живописец из Риммии казался подходящей мухой, из которой опытный стеклодув вроде меня за пару минут изготовит полновесного и высокохудожественного слона.
— Мам, — обратился я. Привыкшая выступать в режиме монолога маман на мгновение замолчала и неизящно плюхнула котлету на край тарелки. — Ведь этот Мэё Гокхэ, наверное, и книг не читает, и фильмов не смотрит?
— Почему? — удивился дядя Брутя, до этого не особенно вслушивавшийся в слова сестры.
— Ему ж нельзя, при таком-то диагнозе, — ответил я, сделав страшное и значительное лицо. — Ладно, если он старых мультиков насмотрится и вообразит себя Белоснежкой или олененком Бемби. А если что-нибудь новое? «Полночную резню» Мэта Корстана решит оценить? Он что потом, схватит бензопилу и на улицы пойдет?
— О, Ферро, — вступилась за работника кисти и резца мама. — Я же несколько раз повторила тебе: мальчик — гений! Он создал для себя совершенно потрясающее приспособление: все необходимые качества его личности вытатуированы у него на запястье около наручных часов. Это же уникальная методика. Его врачи говорили мне, что четыре года тестировали разные варианты надписи — и в конце концов всего две или три недели назад нашли то, что нужно, — краткое, но емкое описание личности Мэё.
— И что, — произнес я с заметным сарказмом, — как только ему хочется схватиться за бензопилу, он думает: «Подходящий ли час для кровавой бани?» — смотрит на часы и снова становится самим собой?
— Действительно, Саля, — встал на мою сторону дядя Брутя, — зачем ему эта надпись — на запястье? Я понимаю, на ладони. Ладонь часто попадает в поле зрения, но какими тренировками можно заставить себя постоянно посматривать на часы? Или у него на почве шизофрении имеется какая-нибудь особенная хронологическая паранойя?
— Никакая не паранойя, — обиделась за юного мастера мама, — просто гипноз. Ему это внушили. Поставили подсознательную программу. И теперь он каждые десять минут смотрит на часы…
— …и заново подзагружает собственную личность! — договорил за нее я, не в силах сдержать восхищения отличным тризовским решением не самой простой задачки. — Эх, мутер, написать, что ли, про твоего юного гения. На безрыбье, как говорится…
— Вот именно, Ферро, безрыбье, — громко воскликнула мама, всплескивая руками, что всегда означало неожиданный поворот беседы градусов этак на сто восемьдесят. — Я вынуждена попросить тебя об одной услуге…
Я сделал внимательные понимающие глаза всемирно известного психотерапевта, специализирующегося на буйнопомешанных. Кусочек хлеба соскользнул со скатерти и был на лету проглочен Экзи. Мама сделала вид, что не заметила этого безобразия, не отводя от меня молящего взгляда, намазала бутерброд паштетом и будто бы ненароком уронила под стол. Последовал короткий влажный чавк, сопровождаемый дробным стуком молотящего по полу хвоста, и Экзи снова замер в ожидании подачки. Я, совершенно невзначай, задел вилку, на которую аккуратный дядя Катя пристроил пробку от винной бутылки. Он выпивал каждое утро пятьдесят граммов красного вина для чистоты сосудов и еще пятьдесят для очистки помыслов. Вилка сработала как катапульта, пробка взмыла над моим плечом, и через мгновение я услышал стремительный шорох и самый настоящий зубовный скрежет — Экзи цапнул пробку. Попытался прожевать, обиженно сопя, бросил и горестной рысцой потрусил на свою подушку, откуда принялся сверлить мне спину суровым инквизиторским взором.
— Ты совсем избаловала его, Саля? — наставительно начал дядя Катя.
— Это не мой пес, — парировала мама. — Пусть Брут с ним строжничает, а я буду баловать, сколько захочу. Ферро, не пытайся меня отвлечь! И отчего тебе вечно нужно изводить бедняжку? — Она вновь обратила свой взгляд ко мне, до краев наполнив его горькой укоризной.
— Я имел в виду не собаку, — буркнул дядя Катя, но мама сделала вид, что не расслышала.
— А я не извожу, а воспитываю, — отозвался я кротко. — Растет бобик как трава, безотцовщина. Дядя Брутя в командировках. Вот и разболтался паршивец, жрет все, что на пол упадет.
— Не долетает, — философски заметил дядя Брутя.
— Макаренко, — фыркнул дядя Катя.
Экзи, почуяв, что разговор о нем, застучал хвостом по бортику корзинки и завозился на своей подушке, но мама не могла позволить кому бы то ни было сбить себя с намеченной цели.
— Умоляю, Носферату, милый, убери у меня из ванной свой подарок, — молитвенно произнесла она. Как я и предполагал, рыбная тема настолько всколыхнула матушкин внутренний мир, что в ее серебристо-голубых глазах в тот момент разбегались концентрические круги сильного волнения.
Я прекрасно понимал, о чем речь, но упорно смотрел на нее с глубокомысленно-тупым выражением лица. Мама догадалась, что вместо чеховской паузы придется все-таки облечь просьбу в слова, и продолжила:
— Я не могу больше видеть этот ужасный грианский унитаз. Я не привыкла к тому, что сантехника совмещена с аквариумом. — Мама врезалась краем вилки в котлету.
Следует заметить, что восхитительное произведение унитазного искусства, которое я заказал на Гриане для моей родительницы, было не самым экстравагантным из того, на что способны помешанные на аквариумах грианцы, в особенности — чиггийские мастера. В посудине вполне классической для Земли формы среди десятка крупных синих водорослей плавало светлоглазое чудовище с желто-зелеными, как перья волнистого попугайчика, плавниками и кургузым хвостом цвета бирюзы.
— Но, мамочка, это же не только экзотика, это эстетика. Ты сидишь, думаешь о вечном, а под тобой плавают рыбы… — елейно произнес я, поскольку обожаю поддразнивать мою маман. В конце концов, все равно все делалось исключительно так, как повелевала королева-мать. Должна же у мужчин нашего семейства быть хоть какая-то отдушина в жизни.
И этой нечастой, но сладостной данью родственной мести являлись мои подначки и ловушки, в которые Саломея Ясоновна Шатова неизменно попадалась. Вот и сейчас она свела брови к переносице, метнула в меня острый орлиный взгляд и повелительно взмахнула вилкой:
— Вот именно, подо мной, только не рыбы, а рыба. Меня преследует ощущение, что она заглядывает непосредственно мне в кишечник, да и ей, знаешь ли, наверняка не нравится, когда кто-то садится голой задницей ей на голову, да еще и в туалет ходит. Надеюсь, это животное хотя бы не разумно?
— Да ладно, мам, — примирительно заметил я. — У рыбки такая же работа, как и у всех остальных. Мне вот, например, Михалыч точно так же ежедневно садится задницей на голову, а то, что ты выкладываешь перед своей рыбкой, по сравнению с тем, что делает при этом он, яблочное повидло. Вот и дядя Катя скажет. У них в деканате тоже одна такая задница сидит…
— Оставь, Ферро. — Дядя Катя, по паспорту Катон Ясонович Шатов, профессор кафедры межпланетных языков Оксфордского университета, не переносил подобных разговоров. Он был самым интеллигентным из нашей семейки и старался пресекать за едой рассуждения на туалетную тему. К тому же замдекана факультета Георгий Соломонович Ергаев был его больной темой и больным местом, вместе взятыми.
— Задница, она для того и создана, чтобы сидеть. Вот он и сидит… в деканате, а я стою за кафедрой, где и есть мое законное место, — возмутился он. — И перестаньте называть меня Катей. Это хоть и царственное, но все-таки женское имя — не единственное производное от имени Катон.
Дядя Катя, по секрету говоря, и в Оксфорд устроился работать исключительно потому, что его имя Катон вызывало у студентов гораздо меньший интерес, чем фамилия Шатов.
— Ты меня, конечно, извини, Кать, но уменьшительно-ласкательных русскоязычных имен, производных от Катона, только Катя и Тоня, но Тоня — более простонародное… на мой взгляд. — Дядя Брутя уже прикончил свой английский завтрак из вареного яйца, овсянки и кофе и теперь с наслаждением, медленно и вкусно затягиваясь, курил трубку. До шарообразного состояния сытый Экзи снова переместился под стол и теперь у ног хозяина репетировал сиротливый вид.
Дядя Катя надулся, как вынутая из аквариума рыба-еж, и попросил в таком случае вообще не уменьшать и не ласкать его имени, а то его уже и так уменьшают и ласкают кому не лень.
Завтрак угрожал превратиться в побоище, когда дядя Брутя, единственный Шатов, пошедший по дипломатической линии, разрядил обстановку фразой, с которой и началась вся эта история:
— Ферро, ты сегодня очень занят?
— Нет, — обрадованно ответил я, надеясь, что у дяди есть для меня неотложное дело и можно будет покинуть столовую и заняться наконец чем-то интересным.
— Тогда у меня к тебе большая просьба. Ты не мог бы сейчас отправиться со мной в камеру хранения космопорта? — Дядя Брутя, скосив глаза к переносице, с нежностью посмотрел на свою трубку и нехотя извлек ее из-под усов. — Выходим через одиннадцать минут. Готов?
— Как всегда, господин дипломат, только честно пообещайте мне сенсацию…
— Мало того, — с достоинством ответил мой дядюшка, — я не только пообещаю тебе сенсацию, но и возьму с тебя честное слово хранить все в тайне.
Я изобразил на лице досадливое недовольство, но с внутренней радостью взбежал наверх одеваться.

* * *

В любимом городе буйствовало лето. Влажный душный ветерок едва сочился в форточку, поэтому я решил не франтиться и остановился на костюме потертого рубахи-парня: льняной бежевой паре, белой батистовой рубашке, кремовом шейном платке и соломенной шляпе дачного вида.
Дядя, узрев меня, только едва заметно поднял брови, и усы его чуть сдвинулись в сторону. По всей видимости, под ними на какое-то мгновение промелькнула улыбка. Экзи вскочил и завертелся, готовый к прогулке. Я хотел было попросить дядю оставить поганца дома, но смягчился. Экзи прочел это по моим глазам и благодарно топнул обеими передними лапами мне по брюкам. На его счастье, лапы были чистые.
Мы вышли на улицу, и как только завернули за угол, я решил брать быка за рога и не ждать, пока мой дипломатический дядюшка расскажет все сам.
— Куда идем?
— В космопорт. — Некоторое время покоившаяся в нагрудном кармане летнего пальто недокуренная утренняя трубка вернулась на прежнее место где-то в зарослях между волевым носом и не менее волевым подбородком моего невозмутимого родственника.
— Кого встречаем?
— Саломарца, — пробормотал дядя и внимательно посмотрел на меня, наслаждаясь произведенным эффектом. И было чем наслаждаться. Моя изумленная физиономия стоила первой полосы любой еженедельной газетенки.
С Саломарой безуспешно пытались наладить дипломатические отношения уже семь лет, и за это время не продвинулись ни на шаг. И вот саломарский дипломат прилетает на Землю. Я увижу его первым на этой планете.
— Колись, как ты это сделал? — Я уставился на Брута Шатова, как на призрак Христофора Колумба.
— Понимаешь ли, мой мальчик, я кое с кем договорился. Сначала они позволили восьми нашим ученым приехать к ним на дружескую встречу, а два дня назад пришло послание о том, что через неделю к нам прибывает дипломатическая миссия. Да, эти бедняги несколько диковаты и привыкли действовать нахрапом. Им и в голову не приходит, что подобные визиты готовятся долго. Но не обратно же их отправлять? Мы… договорились. А после я получил на личную почту письмо, что за пару дней до прибытия дипкорпуса прилетит, так сказать, на разведку, консул Раранна. Его-то мы и встречаем. Однако загвоздка в том, что саломарцы — существа подводные. Они передвигаются между планетами исключительно в резервуарах с жидкостью, в которой живут на своей планете. Этот аквариум с дипломатом мы и обязаны забрать из камеры хранения.

* * *

Я понял, почему дядя решил взять меня с собой. В такой ситуации карманная пресса на вес золота. Поэтому старался не обижаться на «карманный» статус и наслаждаться сенсацией. На данный момент козырей на руках было маловато: отличный сюжет с маньяком, уничтожающим риммианские гобелены, висел на волоске благодаря усилиям одной дамочки-оперативницы из отдела искусств, которой удавалось с потрясающей ловкостью ускользать от общения с прессой; полтора десятка убийств, о которых писали другие газеты, представляли собой наискучнейшие бытовые случайности. Я готов был уже слагать оду ненормальному скульптору Гокхэ. Что же удивляться, что дядюшкина новость стала для измученной журналистской души небесной манной.
Саломарская дипломатическая миссия на Земле — это был не просто прорыв. Супермегабомба. Едва ли два десятка человек на Земле представляли себе жизнь на Саломаре, и едва ли сотня-полторы вообще вспоминали о ней без напоминания прессы. А пресса не видела в этой заштатной планетке ничего интересного.
С тех пор как семь лет назад был получен сигнал с Саломары, единственное, чего добились наши господа дипломаты, это ежемесячных торговых полетов на Саломару и обратно грузовых судов, пилотируемых роботами, которые забирали с Саломары чистое железо и еще кое-какие сверхзасекреченные и очень полезные Земле ископаемые. А вот что саломарцы получали взамен, знали только правительства земных стран Космосоюза, а точнее — их министры торговли.
Нет, я не хочу сказать, что никто на Земле не догадывался о существовании Саломары. Грузы-то приходили. Но те из землян, кто помнил о Саломаре, с подачи властей предержащих считали, что она абсолютно совершенно вообще необитаема.
Так, большой комок полезных ископаемых в бескрайнем космосе. Роботы добывают, роботы грузят, роботы перевозят и разгружают.
И вот саломарец на Земле!
Я подумал, что, если все пройдет удачно и дядя Брутя позволит мне опубликовать фотографии и материал об этой первой встрече, — я могу месяц не работать, прогуливая гонорар за статью, и еще три месяца раздавать автографы.
Предаваясь радужным мечтам, я бодро шагал рядом с дядей, бессознательно стараясь идти с ним в ногу. Заметил это и постарался перестроиться. В ногах запутался неуемный Экзи, обернув мне лодыжки поводком. На ходу освободиться долго не получалось. А когда я это все же осуществил, то перед моими глазами были серые ступеньки питерского космопорта. Мы обошли центральное здание справа и свернули к ангару, где дожидались получателя грузы, прибывшие беспилотным транспортом. Дядя предъявил удостоверение. Служащий, пошлепав по клавишам толстыми и короткими пальцами, нашел в базе данных номер саломарского бокса, несколько раз взмахнул руками, объясняя дорогу, и нажал на кнопку поднятия малой двери. Экзи тотчас рванул вперед «батьки».
— Вот объясни мне, зачем мы взяли с собой этого поганца, — спросил я, со страдальческим лицом косясь на пса. — А если он твоего дипломата укусит?
— Не укусит, — невозмутимо отозвался дядя. — Дипломат в аквариуме. И даже мозгов Экзи хватит, чтобы понять выгоды спокойного поведения.
— А если он будет меня раздражать, ты разрешаешь бросить его в аквариум к высокому гостю? — поинтересовался я. Дядя не ответил, а Экзи, будто поняв мои слова, присмирел и весь путь до бокса трусил возле дядиной ноги, стараясь не попадаться под мои.

* * *

Открытые стеллажи были завалены самыми разными грузами, размеры которых варьировались от огромного контейнера с горной породой в проходе между стеллажами до корзинки под пекинеса на верхней полке.
Мы прошли между пронумерованными чемоданами и тюками, прибывшими с Аммера. Саломарские грузы должны были начаться через два пролета.
По мере приближения к нужному боксу ноздри начинали улавливать тошнотворный запах. Экзи начал подозрительно фыркать и чихать. Когда же мы подошли к большому квадратному аквариуму, запах сделался невыносимым. В мутной жидкости плавало розоватое чудовище, одновременно похожее на осьминога и паука. Глаза чудовища заволокла матовая пленка.
— Ты, конечно, можешь мне не верить, — невесело заметил я, — но твой дипломат протух…
Лицо дяди побелело, а потом позеленело и вытянулось, как морда нильского крокодила. Саломарский гость был необратимо мертв, о чем свидетельствовал не только запах и его нездоровый вид, но и метка на аквариуме. Он прибыл четыре дня назад…
— Похоже, моя почта опоздала. — Дядя Брутя, казалось, окончательно овладел собой, и трубка вернулась на законное место. Но по напряженно сжатым челюстям Брута Ясоновича было заметно, с каким трудом дается ему это внешнее спокойствие.
— Да уж, — покорно согласился я, — к несчастью для этого склизкого джентльмена.
— У тебя есть идеи? — по-прежнему стараясь казаться невозмутимым, поинтересовался дядя.
— Целых три: сделать вид, что дипломат вообще не долетел до Земли, оставить все как есть и смыться или доказать, что дипломат умер своей смертью от сердечного приступа. Кстати, у них сердце-то есть?
— Откуда я знаю, — ответил дядя, почти не разжимая зубов, сомкнутых на чубуке трубки. — Наверное, есть. Но я, по правде говоря, предпочитаю первую идею — ты можешь сделать так, чтобы все подумали, что наш инопланетный друг вовсе не прилетал на Землю?
— Есть два варианта — отправить бренное тело обратно на родину либо так хорошо спрятать, чтобы никому даже в голову не могло прийти, что его зарыли в наш геоид.
— Пожалуй, второе, — веско проговорил дядя. — Можешь начинать думать, как это сделать.
— Скажи мне, Брут, только честно. На Саломаре никто-никто не знает, что он полетел к нам?
— Насколько я знаю, абсолютно.
— Тогда скажи мне, откуда же об этом узнал ты?
Дядя Брутя немного сконфузился и отвел глаза:
— По правде говоря, он сам прислал мне зашифрованное сообщение. Мы договорились о кодах во время моего визита. Не понимаю, как могла произойти ошибка? Может быть, я что-то напутал при расшифровке?
Дядя растерянно потер переносицу, что-то припоминая, но потом отрицательно мотнул головой:
— Нет, этого не может быть. Я не мог так ошибиться. А может, и сам консул что-нибудь не так зашифровал. Во время нашей личной встречи мне показалось, что он несколько, я бы даже сказал, существенно туповат. Но, возможно, у них другие представления о качествах, необходимых в дипломатической работе… Ферро, ты просто обязан найти выход!
В голосе дяди послышались панические нотки. Я покорно полез на стеклянный ящик с тухлым дипломатом в надежде на то, что где-то на его стенках обнаружатся ценные идеи или, на худой конец, что спасительная мысль явится мне в голову, когда я с этого ящика навернусь.
Честно говоря, я еще в школе заметил, что бездыханные тушки представителей нашей, да и не нашей, фауны не вызывают в моей душе сострадательного отклика. Как только живой организм переставал подавать признаки одушевленности, мое подсознание, возможно, следуя какому-то древнему, даже первобытному инстинкту, автоматически переводило его в разряд «добыча». То есть то, что можно освежевать, разделать, скушать, посолить на случай холодов… И еще длинный список важных неолитических действий и состояний, в котором, однако, начисто отсутствуют сострадание и жалость. Вот и наш саломарский гость не вызывал в моей черной журналистской душонке ничего, кроме досады. Вполне вероятно, что некогда дражайший консул действительно был разумным существом. Однако, к сожалению, знакомство наше состоялось в то несчастливое для него время, когда разум уже покинул бренное тело осьминогопаука вместе с признаками жизни. Теперь Раранна представлял собой лишь груду импортного, в частности — саломарского, мяса. Которое, как подсказывал мне нюх и древний инстинкт предков, к засолке на зиму совершенно не годилось.
Я вгляделся в мутноватый рассол, стараясь абстрагироваться от запаха и неаппетитного вида несчастного мертвеца и позволить спасительной идее снизойти в мою светлую голову. Экзи, что еще мгновение назад скреб когтями по полу, надеясь выбраться из ангара, счел мои упражнения на аквариуме занятными, уселся, свесив набок голову, и вот уже несколько минут наблюдал за мной.
«Вот ведь морда, — подумалось мне, — и как башка не отвалится так сидеть».
Экзи еще ниже склонил голову набок, так что одно ухо съехало ему на глаз. Никогда не подводившая меня «эврика» и в этот раз не заставила себя ждать.
Я откинул крышку аквариума и достал из кармана перочинный нож. Потом нацепил любимые синие латексные перчатки — в кармане любой моей одежды всегда имелась дежурная пара. Если уж по долгу профессии приходится копаться в грязном белье, лучше производить необходимые манипуляции защищенными руками.
— Что ты собираешься делать? — поинтересовался родственник, осторожно погружая драгоценную трубку в карман летнего пальто, что означало его полную готовность оказать мне посильную помощь.
— Я собираюсь отрезать твоему дипломату голову, — с раздражением сказал я, ослабляя узел на шейном платке и плотоядно примериваясь к шее чудовищного инопланетного спрута. Имидж прожженного газетного волка требовал даже при такой тухлой игре сохранять соответствующую мину, и я проглотил желание спрыгнуть с аквариума и смыться.
— Зачем? — настороженно поинтересовался дядя.
— Экзи скормлю, — бросил я, изо всех сил пытаясь выудить жертву из ее тухлого бульона и не испачкаться.
— Ферро, как ты можешь?! В такой момент… — Дядя горестно закатил глаза, что не помешало ему инстинктивно удержать меня за ногу, когда я, поскользнувшись, едва не нырнул к дипломату.
— Без головы он будет похож не на морского паука, — жалость к родственнику взяла верх, и я решил перестать отшучиваться и объяснить свою гениальную идею, — а на очень потрепанного осьминога, если, конечно, я постараюсь и отпилю его тыкву максимально аккуратно. Потом ты позовешь служителя космопорта и слезно пожалуешься ему, что твой ручной осьминог Зигги не выдержал долгой дороги домой и скончался в багажном отсеке, но ты очень хотел бы похоронить его не в первой попавшейся канаве, а у себя дома в вишневом саду. Однако, поскольку ты дипломат и твой пост не позволяет давать журналистам повод для зубоскальства, перевезти бренные останки домашнего любимца требуется тайно, о чем ты и просишь вышеупомянутого служителя.
— А ты? — поинтересовался дядя, на мгновение полностью утративший от удивления дипломатическую хватку.
— А я побегу давать в журнал на первую полосу фото твоего дурно пахнущего гостя с подписью «Теперь отношения с Саломарой окончательно испортились»…
Дядя, бледнея, начал заваливаться набок.
— Да ладно, шучу. — Я похлопал дядюшку по плечу, чтобы он, паче чаяния, не потерял сознания, и добавил абсолютно серьезно: — Я положу голову в банку. — Я взял с полки аммерского багажного отделения сельского вида корзину, порылся в ней и подобрал достаточно объемную стеклянную тару, наполненную какой-то инопланетщиной растительного происхождения, по всей видимости, законсервированной на пробу земным родственникам. Я вытряхнул заготовки в угол, куда тотчас бросился Экзи, и потряс банкой перед лицом дяди. — Положу эту бадью в полиэтиленовый пакет, а потом мы с головой поедем к тебе на квартиру и будем ожидать там тебя и твое дипломатическое тело. Пойдет?
Брут Шатов кивнул. Я снова запустил руки в аквариум.

* * *

Отпиливание головы покойного инопланетянина заняло минут десять. Получилось не только аккуратно, но я бы даже сказал, стильно. За это время я совершенно освоился с тем, что он мертв, плохо пахнет, и почти перестал корить себя за то, что дурно обращаюсь с представителем дружественной планеты. Если бы мой подопечный не был разумным существом и лицом дипломатическим, я бы, пожалуй, залил его многоглазую голову спиртиком и оставил себе на память. Судьба сжалилась надо мной и преподнесла более скромный, но от этого не менее загадочный трофей. В самом начале операции по отделению консульского черепа от его же многострадального тела где-то в глубоких складках подбородков Раранны мелькнул украшенный ракушками шнурок. Когда же я отделил голову, прямо мне в руки выпал мешочек, в котором лежал небольшой, размером с игральную кость камень. Гладкий и теплый, как гематит, темно-серый кубик явно был для покойного консула чем-то вроде амулета.
Кто знает, может быть, саломарская штуковина, не удержавшая удачи дипломатической каракатицы, принесет какую-нибудь пользу гуманоидному мне.
Я бросил камень обратно в мешочек, покрепче завязал его и сунул в нагрудный карман.
Пропихнув отпиленную голову в горлышко банки, еще немного побарахтался в аквариуме с саломарцем и придал ему вид потрепанного жизнью мертвого осьминога, изрядно изгадив при этом манжеты, которых не спасли верные перчатки. Свою необычную, но отнюдь не халтурную работу я смог детально рассмотреть только на дядиной квартире.
К тому моменту, когда мы с головой, намаявшись в поисках такси, добрались-таки до свежеотстроенного дипломатического сектора, дядя с телом консула уже давно был дома. Питерский космопорт совсем недавно сменил грузовой колесный транспорт на чудовищные японские вездеходы. Поэтому, пока мы с головой тряслись в душной доисторической, правда, все равно не отечественной колымаге «Ретро-такси», Брут Шатов и его домашние любимцы: покойный и беспокойный — с комфортом добрались до дома, не пролив ни капли из драгоценного аквариума.
На часах был уже полдень, дядя встретил меня на пороге в том же костюме, в котором завтракал. И это могло означать только одно — если уж Брут Шатов не сменил в полдень утреннее на вечернее, он в глубоком нокауте.
— Ферро! — воскликнул он в исключительной шатовской манере, рассекая пальцами воздух. — Я проверил, я несколько раз проверил. Я не ошибался. Раранна приехал на четыре дня раньше срока… Я не могу этого понять, не могу!
Дядя рухнул в кресло. Держу пари, когда все это закончится, он будет умолять меня не рассказывать никому, что я видел Брута Шатова в истерике. Прошло около получаса, прежде чем дядя Брутя немного пришел в себя, и у меня появилась возможность поближе рассмотреть и оценить мою титаническую дизайнерскую работу по превращению саломарского дипломата в осьминога.
Дядя Брутя сидел в кресле и деревянной утаптывалкой тщательно оформлял табак в жерле дневной трубки. Как истинный поклонник классического вида курения, дядя никогда не курил одну и ту же трубку больше одного раза в день. В этом он был и остается неумолимым консерватором. Либеральная же черта его пристрастия заключалась в том, что он предпочитал выкуривать не одну, а три трубки в сутки, как сдержанный человек набивая их не полностью, а на две трети. Как всегда, раскурив трубку с одной спички, дядя откинулся на спинку кресла. А я с видом художника любовался отпиленной головой, то отдаляясь от шедевра, то утыкаясь носом в стекло.
— Ну что ты привязался к нему как банный лист, — недипломатично заявил дядя. — Что нам теперь с ним делать, в унитаз спустить?
— Засорится, — монотонно заверил я, переместив внимание с головы на тело саломарского гостя. — Из твоей квартиры вынести его по частям, не привлекая внимания, раз плюнуть.
— Ну так плюнь и вынеси! — сердито проворчал родственник, начисто запамятовав, что не я его, а он меня втравил в это гнусное дело.
— Не торопись, дядя Бруть, стрижка только начата. Спешу тебя уверить, что я не просто так разглядываю твоего осьминога. У него, уж извини, ничего не попишешь, дырка в голове земного происхождения. Огнестрел. Так что твой инопланетный друг умер быстрее, чем мы думали, и менее мучительно, но где-то или на Саломаре, или на Земле есть кто-то, кто эту дырку в нем сделал. А значит — мы здорово попали…
Дядя вынул изо рта трубку и невесело пожевал губами.

* * *

Первое открытие не было единственным. Я решил тщательно осмотреть тело. Дядя выделил мне для этого занятия широкий обеденный стол, на который я, облачившись за неимением другой защитной одежды в перевернутый задом наперед дождевик, с трудом вывалил из аквариума изрядно пахнущую тушу осьминогоподобного дипломата. Экзи сунулся посмотреть поближе, но был выдворен за дверь.
Дядя Брутя перебрался из кресла в гостиной на антикварный стул в столовой, и дневная фарфоровая трубка перекочевала из-под правого уса под левый.
Дядя мог не переодеться к ужину. Он мог даже, в какой-нибудь чрезмерно драматической ситуации, забыть перед сном завести часы. Единственное, чего ни при каких условиях не мог сделать Брут Шатов, — это перепутать трубки. Днем — только фарфор. Полные, коричневатые, потрескавшиеся, как ствол баобаба, губы под густой кроной усов производили ровные кольца дыма. Дядя Брутя крепился изо всех сил. А может быть, просто от полного отчаяния положился на удачу обласканного судьбой племянника.
Дело было плохо. Дипломат с Саломары, конечно, принял все меры предосторожности: он прибыл на Землю тайком не только от землян, но и от своих сопланетников, в этом сомнений не оставалось. Да и Брута Шатова консул Раранна искренне желал бы не привлекать к этому делу, но кого-то же нужно было подрядить забрать его из камеры хранения и доставить в институт лингвистики.
И тут возникали первые вопросы:
Зачем ему понадобилось заранее и секретно прибывать в институт лингвистики?
Почему дипломат, писавший, что приедет за два дня до официальной миссии, прибыл на четыре дня раньше?
Кто и почему решил покончить с консулом таким отчетливо земным образом?
А в процессе осмотра тела появился еще один вопрос…
— Дядь Бруть. — Я обернулся к дяде и сделал максимально серьезное лицо. — Ты точно знаешь, что саломарцы живут только в жидкости?
— Ну да, — неуверенно ответил дядя, покусывая мундштук трубки. — Я был у них восемь часов. Меня принимал сам консул Раранна и еще двое. Мы общались через стекло: я и переводчик с воздушной стороны, а они в своей среде, в водной. Точнее, в жидкой, поскольку это явно не вода. — Дядя подошел к аквариуму и брезгливо всмотрелся в его содержимое.
— Тогда скажи мне, Брут, почему у этой дипломатической каракатицы, извини, никак не могу привыкнуть, что это до недавнего времени было одушевленным и разумным. Так вот, почему у этого гражданина… — Я ковырнул столовым ножом щупальце дипломата. — Есть отчетливо ороговевшие участки… тела? Мало того, на этих ороговевших участках мелкие царапины. Причем часть царапин, как мне кажется, довольно свежие. Может, он из аквариума пытался выбраться? Или от убийцы отбивался, кто ж его знает?
Дядя приблизился, вынул изо рта трубку и наклонился над распластанным на столе щупальцем.
— И что это означает? — Брови родственника изогнулись от удивления.
— Что наш убийца с ног до головы мокрый? — издевательски ответил я вопросом на вопрос, но дядя не был настроен шутить. — Ладно, — сдался я. — Пока не знаю. Но я полагаю, что узнать необходимо. Ты можешь устроить мне встречу с теми учеными, которые были на Саломаре? Это вообще возможно?
Дядя с абсолютно тараканьим видом пошевелил усами, хмыкнул и отправился в соседнюю комнату, где ожесточенно зашлепал пальцами по кнопкам телефона.
Я, как приличный племянник, решил не подслушивать и позволил дяде самому выхлебать хотя бы пару ложек заваренной им каши.

* * *

На телефонные разговоры понадобилось на удивление много времени — около получаса, и это при том, что обычно дядя Брутя даже с моей бесценной матушкой общается не более тридцати восьми секунд. За это время я:
выкурил оставшиеся у меня три сигареты,
раз пятнадцать выпроваживал просачивающегося в комнату Экзи,
осатанел от этого,
позвонил домой,
вызвал такси, сдал поганца Марте, попросив присмотреть за ним до вечера,
и уже вовсю поглядывал на дядину коллекцию трубочного табака, когда он с возбужденным видом появился в дверях столовой. Адмиральские усы стояли дыбом, а в глазах горела решимость. Потом взгляд дяди остановился на теле саломарского дипломата, непристойно разваленном на обеденном столе. Лицо Брута Шатова искривилось, а нос сморщился, как грецкий орех.
— Сунь это обратно в аквариум, — тихо попросил он, отворачиваясь.
К собственной чести скажу, что я — образцовый племянник. Я покорно взвалил тушу на дождевик и мой безвозвратно испорченный льняной костюм, втайне надеясь, что Марта вновь совершит чудо и сможет его отстирать, и спихнул потерпевшего в резервуар, немного досадуя на то, что так и не смог осмотреть тело как следует. Сверху вытряхнул из банки четырехглазую паучью голову.
— Так лучше?
— Угу, — равнодушно согласился дядя и опустился в кресло. — Со всеми учеными увидеться не получится, но двое из них живут здесь, в Питере. С одним я даже смог договориться о встрече. Профессор Насяев, если тебе это имя о чем-нибудь говорит. Сегодня в два часа… Я надеюсь, ты поедешь со мной?
Мне очень хотелось подбодрить его, поэтому я кивнул.
— Естественно. Или ты полагаешь, что я упущу такую сенсацию?
— Вот только с кем оставить Экзи и… аквариум? — потерянно забормотал дядя, и я в который раз подумал, что выглядит он подозрительно разбитым.
— Не переживай, — подмигнул я как можно веселее. — Монморанси твоего я отправил с Мартой. Единственные страдания, которые ему грозят, — от переедания. А консул уже почитай четыре дня как разучился бегать, так что полежит и подождет нашего возвращения от господина Насяева. Как я понимаю, профессору о нашем пахучем друге ни слова?
Дядя Брутя грустно улыбнулся и слегка кивнул. Видимо, разговор с профессором выглядел для него в тот момент не слишком привлекательной перспективой на вечер.

* * *

В очень скором времени я понял почему.
Мы уже пятнадцать минут медленно варились в своих костюмах в гостиной, а профессор все не удосуживался нас принять. Хотя я имел все основания предполагать, что не так часто к нему в гости заходят дипломаты межпланетного уровня. Светило теоретической и прикладной физики сидел в своем кабинете и неторопливо общался по телефону, и я искренне пожелал ему, чтобы его невидимым собеседником был как минимум президент, а иначе у профессора с этого дня появится еще один враг, причем работающий в известном журнале.
Я уже собирался ответить нетактичностью на нетактичность и закурить, благо уговорил дядю зайти по дороге за сигаретами, но решил перед этим, для успокоения нервов, сосчитать до двадцати. На «пятнадцати» в гостиной появился профессор.
Он вкрадчиво бросился к дядиному креслу.
— Прошу прощения, президент… — полушепотом сообщил он, делая извинительно-слащавую мину. — Насяев, Павел Александрович, очень приятно… Чему обязан? — И он, словно селедку на блюдо, осторожно выложил в воздухе перед дядей сдобную руку.
— Шатов, Брут Ясонович, а это мой племянник, Ферро. — Дядя аккуратно, словно вышеупомянутую селедку, пожал протянутую ему руку и снова убрал ладонь в карман.
— Шатов, Носферату Александрович, — с досадой представился я, предчувствуя, что сейчас будет.
Профессор подпрыгнул как ужаленный, восхищенно всплеснул руками и расплылся в земляничной улыбке.
— Надо же, мы с вами почти тезки, Александровичи. — Он захихикал и, как муха, потер ладошки.
У меня в голове мелькнула радостная мысль: «Неужели…» — но я не успел даже додумать ее, когда профессор продолжил:
— А имя у вас редкое, можно сказать, уникальное. Если, конечно, это не псевдоним. Вы, случаем, не писатель?
— Я журналист, — нехотя ответил я. И это был первый раз в моей жизни, когда говорить правду оказалось труднее, чем соврать. Ужасно не хотелось делать Насяеву подарок, но он уже пребывал в глубоком восторге.
— Ну надо же, очень, очень приятно… — залопотал он, аж приседая от подобострастия, словно я скульптор, которому он только что заказал свой надгробный мемориал. Видимо, решил я, он уже втайне надеется, что я обязательно найду способ, как его обессмертить и приобщить к дивному миру героев литературы.
Профессор снова переключился на дядю, а я воспользовался шансом, чтобы рассмотреть Насяева, ведь это был тот редкий случай, когда человек не понравился мне еще до знакомства.
Такие, как профессор Насяев, образуют особый тип людей, а точнее мужчин, кого женщины в возрасте называют «милым молодым человеком», даже когда ему уже под шестьдесят. И в каком бы обществе он ни вращался, в нем безошибочно определяется врожденный дар ливрейного лакея.
Видимо, профессор определил нас в разряд нужных людей, потому что льнул, как улитка к землянике.
У Пал Саныча Насяева был круглый сократовский лоб, плавно продолжаемый такой же круглой проплешиной, обрамленной венчиком седеющих волос, по-отечески приветливое и ласковое круглое лицо и добрые морщинки вокруг многоопытно прищуренных глаз. Сам он был весь настолько кругл и сдобен, что я со своим лицевым волнорезом, подбородком, похожим на отвесный скальный уступ, и радикально изломанными бровями почувствовал к нему видовую неприязнь.
— Чем могу служить? — поинтересовался профессор, правой рукой дергая колокольчик над диванчиком, на котором мы сидели, а левой извлекая из воздуха пепельницу и нежно подталкивая ее дяде. На полпути пепельница элегантно изменила направление и осторожно остановилась напротив меня. Я благодарно воспользовался молчаливым разрешением и закурил. На звонок колокольчика появилась очень некрасивая девушка, что впустила нас в дом тридцать пять минут назад. Из ее примечательной внешности я сделал вывод: профессор женат, и прислугу подбирает его дражайшая половина. Судя по тому, что девушка была не просто, а даже удивительно, поразительно, потрясающе некрасива, оставалось предположить, что профессор всю свою полную служению науке жизнь был очень «не прочь» насчет женского пола. Да и теперь, по мнению супруги, еще на многое годился, хотя, на мой взгляд, это был скорее супружеский комплимент, чем реальные опасения.
А профессор оказался не так прост. Одним жестом предложения пепельницы умудрился убить сразу двух зайцев — продемонстрировал максимум уважения дяде и, не говоря ни слова, разрешил мне закурить.
Но ваш покорный слуга Носферату Шатов — не какой-нибудь доверчивый доктор Ватсон. Меня трудно расположить к себе простейшими фокусами, на которые способен любой наблюдательный человек. Движение пепельницы к дяде было жестом чисто политическим, человек с такими усами, как у моего дядюшки, не может курить сигарет, а для курения трубки пепельница не обязательна, а вот моя рука, нервно перекатывающая в кармане зажигалку, отчетливо намекала на огромное желание сделать пару затяжек.
Насяев благосклонно посмотрел на мою сигарету и снова повернулся к дяде.
— Вы ведь хотели поговорить о саломарской экспедиции?
Дядя отрешенно кивнул, но глаз на профессора так и не поднял. Нужно было срочно спасать положение, и я взял кормило беседы в свои натруженные журналистские руки.
— Да, о вашей поездке на Саломару. Пал Саныч, будьте так добры, расскажите нам немного о саломарцах. В какой среде они живут, чем питаются? Какова организация их жизни? И все в таком роде…
— Конечно! — снова всплеснул руками Насяев. — Удиви-и-ительная планета, — протянул он, причмокивая, и глаза его стали мечтательно-влажными. — Суши совсем чуть-чуть. Зато этот кусочек суши и подводный мир так отстроены, что любо-дорого. Они не так далеко ушли в науке, как мы. У нас, знаете ли, многовековой опыт и научные кадры, а у них… У них нет даже внепланетного транспорта. Они даже на орбиту не могут выйти. Так, копаются в своей планетке, добывают что-то. Но в основном — посредственные в плане науки существа. Одни имперские амбиции… Однако они умны, чрезвычайно умны и изобретательны. Рук у них, конечно, хоть отбавляй, но, представляете себе, в их жизни не нашлось места живописи. В основном скульптура. Довольно непривычная на первый взгляд. У них даже письмо на основе скульптуры, что-то вроде мини-барельефов на морских раковинах. Как я его называю, «камешковое письмо». Хотя… все это выглядит довольно первобытно. Но какие у них женщины. То есть особи, занимающиеся деторождением…
А я все-таки был прав, профессор-то женолюбив не на шутку.
— Ну, они, конечно, такие же морские пауки… — осекся он, замечая мою ехидную улыбку, — но вы не представляете, как они пахнут. Идет на тебя какая-нибудь паучиха, щупальца шевелятся, на лбу желтая галка нарисована, а аромат такой, что кажется, будто к тебе Мона Лиза приближается. — Насяев мечтательно закрыл глаза, вспоминая.
— А зачем галка? — повинуясь какому-то бессознательному порыву, поинтересовался я, сам мысленно задаваясь вопросом, откуда профессору знать, как именно пахла Мона Лиза. Но Насяев был настолько поглощен своими воспоминаниями, что воспринял вопрос как часть своего монолога. Меня же в его последней фразе что-то зацепило, даже насторожило. Я попытался ухватиться за эту едва забрезжившую мысль, но ее бесследно смыло потоком профессорского красноречия.
— Ну как же, у них нет никакой одежды. Она им не требуется. Температура на планете почти не колеблется, и греться не нужно. А социальные различия отмечаются на… — профессор замешкался, подбирая слова, — на морде. Желтая галка обычно украшает ищущую партнера молодую саломаранку, иногда не очень молодую… Но нам их все равно не различить, не то что по возрасту. Если б не запах, то и половых-то различий особых нет…
Насяев тараторил еще с полчаса, пока дядя Брутя смог в образовавшуюся крошечную паузу вклинить свое «извините, но…». Насяев осекся, лицо его стало удивленным, как у вытащенного на берег карпа. Однако замешательство было секундным, он снова заулыбался и прижал руки к груди в жесте величайшего раскаяния.
— Кажется, я увлекся, — ласково пробормотал он, — и немножко отошел от темы. Я ведь всего лишь физик, однако — большой поклонник инопланетного искусства, так что в каком-то смысле и лирик, если позволите так выразиться. Знаете, понемногу коллекционирую… картины, скульптуры… Так что я в какой-то мере даже более человек искусства, нежели науки. А те, кто имеет дело с прекрасным, народ не слишком наблюдательный, скорее впечатлительный.
Ай да профессор! Он-то ненаблюдательный. Ну-ну, это вы, господин Насяев, воля ваша, что-то нескладное придумали. Поскромничали.
— А вы, Павел Александрович, в области физики чем конкретно занимаетесь, если, конечно, это не научная тайна? — поинтересовался я, стараясь вернуть профессора в более болтливое, а значит, полезное состояние душевного равновесия.
— Я больше по электричеству. С ранней молодости, как говорится, с младых ногтей большой фанат проводимости. Мечтаю однажды где-то во вселенной найти наконец суперсверхпроводник. Это, знаете ли, Носферату Александрович, такая вещь… — Насяев закатил очи к потолку и мечтательно пожевал губами. Видимо, в самых сладчайших своих грезах он уже произносил благодарственную речь перед Нобелевским комитетом.
От профессора оказалось мало толку. Из пустопорожней болтовни этого славного ученого мужа можно было понять только одно: профессор не может (или не хочет) дать нам сколько-нибудь полезной информации. Словно читая мои мысли, Насяев решил сменить тему и этим, уже второй раз за час, чрезвычайно мне угодил.
— Я вряд ли помог вам, но вот мой друг и коллега по экспедиции на Саломару, профессор Муравьев, человек более вдумчивый. Он, возможно, что-то сумеет прояснить. Я имел смелость договориться с ним о встрече. На сегодняшний вечер, восемнадцать часов. Вас это устроит?
— Вполне, — расплылся в улыбке мой дядя. Потом сделал изумленно-встревоженные глаза, посмотрел на часы, с достоинством покачал головой и начал торопливо прощаться до вечера.
Скажу честно, мысль о том, что аудиенция окончена, немало порадовала и меня.

* * *

Из дома профессора мы вырвались, словно два японца, которых заперли на ночь в турецких банях.
Насяев оказался гнуснейшим из всех убийц — убийцей чужого времени, хронофагом с таким мощным потенциалом, какой встретишь нечасто даже у нас в России. И эту невосполнимую утрату двух часов жизни мы честно залили в ближайшем ресторанчике белым вином и накрыли хорошим куском суши.
Я предлагал дяде оплатить осьминога в винной заливке, которого щедро расхваливал официант, но дядя Брутя решил, что ему вполне достаточно того, что болтается в аквариуме у него в столовой.
Официант искренне заинтересовался услышанным, так что пришлось и ему повторить трогательную историю о безвременной кончине дядюшкиного любимца — ручного осьминога Зигги, увы, еще не преданного земле и ожидающего погребения в столовой своего бывшего хозяина.
Вино немного облегчило наши страдания, изрядно приглушило голос совести и значительно повысило сопротивляемость организма стрессам вроде мертвых осьминогов и высокоученых лакеев.
Поэтому на встречу с профессором Муравьевым мы пришли бодрые, веселые, чуть-чуть нетрезвые и совершенно спокойные. И это было страшно.

* * *

Видимо, что-то читалось на наших лицах такое, от чего Насяев, на этот раз с братской нежностью сам встретивший нас в дверях, отступил на шаг и смутился.
Мы браво вошли в прихожую, решив не покидать скромного жилища деятеля российской науки без толковых сведений о Саломаре и саломарцах.
Однако пыл мгновенно иссяк, как только перед нами предстал профессор Муравьев.
Огромный, похожий на снежного человека, со сросшимися на переносице кустистыми черными бровями, профессор Муравьев внушал трепет и ужас. Я почувствовал себя студентом, опоздавшим на государственный экзамен и, к удивлению своему, обнаружившим, что экзамен вовсе не по литературе ближнего зарубежья, а по грамматике китайского языка. Дядя нервно сжал в кармане трубку, ища у нее поддержки и защиты.
Профессор Муравьев грозно посмотрел на нас, еще суровее сдвинул брови, приблизился и прямо-таки выбросил вперед большую, словно вытесанную из камня руку.
— Муравьев, Валерий Петрович, — представился он, и голос у него оказался низким и густым, но тем не менее приятным и даже гипнотическим.
Мы представились, и Насяев, захлебываясь от восторга, провел всех в столовую. Все та же страшенная служанка подала томатный суп, и Муравьев сразу уставился в тарелку и принялся сосредоточенно выгуливать в ней ложку. Он явно не желал начинать разговор.
Зато Насяев оказался в родной стихии — у него были слушатели, он попивал водочку, со снайперской точностью наливая ее в рюмку из хрустального графинчика, он играл на своем поле и явно выигрывал, заколачивая нам в ворота один мяч за другим. Он болтал, драгоценное время утекало сквозь пальцы, Муравьев не отрывал взгляда от тарелки, где-то в столовой моего дяди разлагался саломарский дипломат, а мы не продвинулись ни на шаг.
— И вот тогда, — Насяев взмахнул вилкой и снова приложился к графинчику, — я и говорю Ергаеву: «Георгий Соломоныч, а почему бы нам не включить в делегацию Валерия Петровича. Конечно, у него сложное отношение к инопланетным расам, но он человек честный, преданный интересам Земли и очень хороший биолог…»
Муравьев покраснел неровными пятнами, то ли от смущения, то ли от неудовольствия, что Насяев заговорил о нем, и оторвался от тарелки:
— На Саломаре на тот момент предполагали более восьмидесяти видов неизвестных земной науке представителей флоры и фауны. Включая самих саломарцев…
Последнюю фразу профессор произнес с такой брезгливой озлобленностью, что Насяев снова счел своим долгом перебить Валерия Петровича и расставить очередные точки над «i»:
— Профессор Муравьев признает лишь гуманоидные расы. Он, как я люблю говорить, в раннем детстве попал под обаяние старых фильмов. «Чужие», «Звездный десант» и тому подобное… Вот именно из-за таких, как вы, Валера, консул Раранна и решил прилететь пораньше. Кажется, он уже завтра будет на Земле. Он присылал мне сообщение в понедельник утром, но я случайно уничтожил его, расчищая завал в моих записях. Ну, знаете, собрал все лишнее — диктофонные мини-диски, файлы, записи, всякое старье… — и разом по течению Леты.
Насяев еще что-то говорил, а я с ужасом смотрел на дядю, который побледнел и стал медленно сползать из кресла на пол.
— Пал Саныч. — Я подхватил дядю, расстегнул крахмальный воротничок его рубашки и, вынув из кармана носовой платок, смахнул выступивший на дядином лбу пот. — Профессор, откройте окно. Ему плохо.
— Только бы не сердечный приступ! — воскликнул Насяев и бросился открывать окна. Муравьев отобрал у меня платок, плеснул на него водкой из насяевского графинчика, натер дяде виски и сунул угол платка ему под нос. Дядя Брутя начал приходить в себя. Глаза его стали осмысленными. В них появилось выражение ужаса.
— Спокойно, дядя Брутя, все хорошо, мы в гостях у профессора Насяева. Я Ферро, твой племянник. Это профессор Муравьев. — Я старался говорить как можно отчетливее и громче, чтобы, если дядюшка в бессознательном состоянии начнет бредить тухлыми осьминогами, наши высокоученые друзья не обратили на это особого внимания. Я был не в состоянии рассказывать историю про Зигги в третий раз.
Дядя Брутя очнулся, попросил чашку крепкого кофе, застегнул воротничок рубашки, поправил галстук и сел к столу. Все, как ни в чем не бывало, последовали его примеру. Дядя старательно пытался изобразить аристократическое спокойствие и, уставившись в пол, заправлял свой организм кофеином. Муравьев смотрел на него так пристально, что бедный дядя Брутя не знал, куда деваться, и наконец начал жалобно поглядывать на меня в надежде на спасение.
— Скажите, Валерий Петрович, чем вам так не угодили негуманоиды? Они ведь в принципе такие же разумные существа, как и мы. — Я полагал разрядить обстановку и спасти моего бедного дядю, но не тут-то было. По всей видимости, я только что наступил с размаху на любимую мозоль профессора Муравьева. Глаза Насяева сделались испуганными, он протянул руку, словно надеясь остановить мою фразу в полете, но Муравьев уже поймал ее. Лицо биолога налилось кровью и исказилось, он грохнул по столу кулаком, занес его для второго удара, передумал, опустил руку и рявкнул прямо мне в лицо:
— Вы хотите сказать, такие же люди?! Эти инопланетные пауки, крокодилы, слизни, осьминоги, птицы — такие же, как мы?! Да у них и понятия нет о моральных ценностях. Они только ждут момента, когда мы расслабимся, распустим слюни в изъявлении братских чувств, чтобы сожрать нас! Это только звери, животные! Неизученные животные, которые не умнее дрессированной собаки, только амбициознее, хитрее и страшнее. Это хищники, которых можно только укротить. Их можно не опасаться, лишь пока они боятся своего укротителя, но стоит нам заговорить о равенстве, братстве и повесить плетку на крюк, как они бросятся и растерзают нас, а потом друг друга. Но это будет уже не важно. Мы должны спасти наших детей, наших близких. Как древний человек охранял свое племя, мы должны оградить людей от диких зверей, земного или инопланетного происхождения. И я готов каждого, кто посмеет приблизиться к моим родным…
— Валера, — укоризненно и спокойно произнес Насяев, и Валерий Петрович вдруг осекся, затих, потом схватил себя за вихор на затылке и выбежал из столовой. Я слышал его шаги по лестнице на второй этаж.
— Он немного нервный, но очень добрый. Вы не волнуйтесь, это бывает редко. Он сейчас умоется и вернется другим человеком. — Насяев в мгновение ока растерял свою подобострастность, и в его словах зазвучали спокойствие и уверенность в своей силе. И, кажется, профессор Муравьев знал эту силу лучше других.
— Вы позволите, я бы тоже умылся. — Дядя Брутя выразительно потянул пальцем ворот рубашки, ослабляя хватку галстука, и, извинившись, вышел из столовой.
— На втором этаже третья дверь слева! — крикнул ему вслед Насяев.
Мы остались один на один. Я не стал терять времени даром.
— Скажите, профессор, Валерий Петрович действительно так ненавидит инопланетян, что впадает в аффектацию?
Насяев скромно улыбнулся и тактично отвел глаза.
— Ну, я бы так прямо не сказал «ненавидит». Нет, скорее, опасается за жизнь близких ему людей. У него жена и две дочери восьми и двенадцати лет. Естественно, он готов защищать их от любого врага, пусть даже выдуманного.
— Вы хотите сказать, что саломарцы невраждебны?
— Абсолютно. Это очень милые и разумные существа. Они готовы к сотрудничеству и дружбе. Поверьте мне, я был гостем на их планете. — Насяев погладил рукой проплешину на макушке и указательным пальцем потер переносицу. Комбинация этих жестов позволяла с уверенностью заявить: профессор лгал. Но в чем? Была ли эта ложь сконцентрирована в последней фразе или равномерно разлита по всем рассуждениям о саломарцах? А может быть, она касалась Муравьева?
Одно я знал точно. Профессор Насяев нервничал, но старался не подавать виду. И я решился пойти ва-банк.
— Павел Александрович, кто еще, кроме вас и профессора Муравьева, знает о том, что консул Раранна прибывает на Землю?
— Ваш дядя, Брут Ясонович. Консул сообщил мне, что послал и ему письмо и попросил о помощи в транспортировке. Поэтому я и не удивился его звонку и просьбе о встрече. Однако ваш дядя почему-то не торопится признаваться в этом. Он, по всей видимости, очень осторожный человек. Еще знает один лингвист, разработчик межпланетного эсперанто, который должен отладить вместе с консулом электронные переводчики, кажется, тоже Шатов. Прекрасный человек. Прислал мне для работы восьмую саломарскую версию. Еще такое имя неожиданное…
Насяев стал мучительно вспоминать, и, видя, как он страдает, я пришел ему на помощь:
— Шатов Катон Ясонович, он тоже мой дядя.
— А-а-а, — протянул профессор понимающе, — в Оксфорде его имя звучало несколько иначе. Я не проводил параллели… — Он сконфуженно замолчал. Но вдруг встрепенулся и уставился на меня круглыми хищными глазами. — Что-то случилось? Консул уже на Земле?
— С консулом произошло несчастье, — тихо и жестко сказал я, глядя прямо в лицо профессору и стараясь уловить каждое движение его глаз.
Хищное выражение исчезло из зрачков маленьких и пристальных, как у консервированной кильки, глазок. Павел Александрович суетливо заохал и налил себе еще рюмку водки.
— Как? Где он? Что случилось? — Насяев отхлебнул, поморщился, отхлебнул еще, зажмурил наполнившиеся слезами глаза, потом лицо его расправилось, и на нем уже читалось крайнее страдание и сочувствие.
Я удивленно глянул на него, но в этот момент в дверях раздался громовой голос Муравьева:
— Паша, оставьте ваши фокусы с умильными лицами. Приберегите сострадание для делегации…
Муравьев хотел сказать что-то еще, но передумал, кивнул мне, молча пожал дядину ладонь и, горько махнув рукой в сторону Насяева, вышел в прихожую. Хлопнула дверь. Раздались резкие шаркающие шаги.
— Да, — задумчиво сказал Насяев, потом спохватился и стал торопливо извиняться перед нами за биолога и за себя, поскольку он, как хозяин дома, не смог предотвратить этой ужасной ситуации.
Тем временем дядя поднял правую бровь и едва заметно повел ею в сторону двери. Я наконец понял смысл этих мимических ухищрений.
— Простите, профессор, но и нам пора. У нас сегодня еще много дел… Надеюсь, вы понимаете… Дипломатическая тайна… Мы, уважая ваши заслуги и авторитет в сфере науки и искусства, не станем брать с вас подписку о неразглашении, но…
Я многозначительно посмотрел на него, надеясь, что он не догадается спросить, с какой стати журналист говорит с ним о каких-то подписках. Насяев кивнул и опустил глаза, но встрепенулся и заискивающе произнес:
— Но вы ведь будете держать меня в курсе дела? Консул Раранна был так добр ко мне. Мы последнее время, можно сказать, стали не то чтобы друзьями, но довольно близкими приятелями. Мне это важно.
— Хорошо, мы будем иногда сообщать вам о ходе дела, — вежливо сказал дядя и сунул трубку под усы. Это означало, что разговор завершен.
Насяев понял намек и проводил нас до дверей с отеческой нежностью и легкой грустью на лице.

* * *

Дядя Брутя выглядел неважно. Я хотел отправить его прямо к нам домой одного, но он не желал попасться в идеально накрашенные когти моей маман, не имея в тылу верного меня. Поэтому было решено, что Брут Шатов пойдет в народ, то есть в маленький паб «Питер Пенный» и посидит там немного, а я загляну к Юлу. От профессоров оказалось мало толку, и я понял, что расследование стоит вести несколько иначе.
Я оставил дядю Брутю в дверях паба, где на него с нетрезвым обожанием посматривала колоритная дама в не по возрасту открытом платье.
Марь не сопротивлялась, когда Юл решил перебраться на Землю. Сначала они с Хлоей думали о Франции — каком-нибудь небольшом университетском городке вроде Безансона, где Юл мог бы работать и, чем судьба не шутит, преподавать, а Хлоя — продолжить образование. Но какое-то атавистическое притяжение к городу на Неве, доставшееся и Юлу и Хлое от матерей, в конце концов заставило молодых перебраться в Питер, где они усердно и не без сюрпризов обживались.
Не успел подойти и на десяток шагов к дому Юлия и Хлои, как услышал брань, потом в клумбу недалеко от меня врезалась сковорода, и в то же мгновение из подъезда показалась голова Юлия. Андроид опасливо глянул на сковородку, потом вверх и мелкой рысью миновал обстреливаемый участок.
— Носферату, ты самый счастливый человек во вселенной. И этим ты обязан мне. — Он выругался на незнакомом языке, как мне показалось, на португальском. Мой карманный переводчик отказывался работать с тех пор, как на него попала пара капель саломарского «рассола». Я попытался перевести то, что сказал Юл, используя знания школьной латыни и греческого, но не смог и только еще раз утвердился, что это был именно португальский.
— Все лингвистику апгрейдишь? Языками заправляешься?
Юл горько махнул рукой:
— Да ну ее. Проапгрейдишься тут. Ты даже не знаешь, насколько счастлив сейчас. Женился-то на этой мегере не ты, а я, хотя я знаю, и это мне льстит, что ты тоже был не прочь связать себя с ней… узами брака.
Юлий поправил белоснежный воротничок. Он по-прежнему выглядел не старше восемнадцати, но костюм делал его немного солидней. Я понял, что ему ужасно хотелось, чтобы я признал, что был влюблен в Хлою. Я кивнул. Он радостно воскликнул «Ага!» и ткнул в меня указательным пальцем.
— И ты знаешь, что я тебе скажу, — продолжил он по-человечески возбужденно. — Знай я, что будет такое, я бы не стал переходить тебе дорогу. Носферату, я живу в аду, а Хлоя устроилась начальником этого ада и к работе своей относится с неизменным рвением. Если однажды меня найдут разобранным на запчасти, а рядом обнаружат стакан воды, в котором одиноко плавает мой микрочип, — так и знай, это ее работа.
Юлий продолжал ругаться, не слишком следя за дорогой, так что я повел его в паб, куда только что засунул дядю Брутю. Мы сели за маленький столик в глубине. Дядю за три столика от нас окучивала чудовищная блондинка, но я решил, что спасу его позже. Юлий тем временем заказал мне стакан минералки, а себе двести граммов водки. Я решил дать ему выговориться, а иначе ни о каком деле не могло быть и речи.
— Да ладно тебе, Юл. Хлоя тебя любит, и ты это прекрасно знаешь.
Он картинно прикрыл глаза рукой:
— Знаю, Ферро, знаю, но лучше бы она любила кого-нибудь другого. Она не дает мне жить. А я хочу, представь себе. Она обвиняет меня в том, что я андроид, что мне не нужно спать и есть. Что ем я, потому что лжив по натуре. А в то время, когда она спит, я ей изменяю.
Я старался, но не смог сдержать усмешки.
— Зачем тебе водка? Обновил вкусовые рецепторы? Ты же раньше алкоголя не чувствовал. Или ты еще и пьянеть научился?
Юлий ухватился за мою улыбку, как за спасательный круг, и обрушился на меня с яростью лавины:
— Вот именно, ты смеешься, а мне каково? Я всегда был человеком, хотел быть. Я постоянно стараюсь совершенствоваться, становиться более человечным, а ей не нравится. И знаешь что. Я давно мог бы заказать себе на Гриане у Марь новую внешность и смыться. Уехать куда-нибудь, подальше от этой сумасшедшей. Но ведь я досовершенствовался до того, что люблю эту дуру и жизни без нее не представляю. А значит, несмотря на то, что она на твоих глазах пыталась бросить в меня сковородой, я сегодня вечером буду с ней мириться.
Юлий залпом выпил свой стакан, и замызганный мужичок у стойки покосился на него с восхищением. Я облегченно глотнул минералки. Можно было приступать к делу.
— Юлий, я тут подумал… Может, тебе немного отдохнуть и развеяться? Съездить куда-нибудь…
Он посмотрел на меня свирепо и безумно, как Макбет, и молча заказал еще стакан водки.
— Ну ладно, — сдался я. — Признаюсь, мне нужна твоя помощь. Очень нужна. Надо быстро и незаметно для окружающих слетать на Саломару. Собрать информацию, сплетни, слухи, в конце концов, стащить какой-нибудь местный носитель информации, не знаю, что у них там. В общем, хотелось бы твоему лучшему другу Ферро знать об этом дивном новом для землян мире побольше. Сделать это все надо аккуратно, не слишком бросаясь в глаза местному населению. И при этом уложиться в двадцать четыре часа вместе с дорогой. Всю командировку: полет, дачу на разнообразные лапы, моральный и материальный ущерб пострадавшим сторонам, если такие отыщутся, — все оплачиваю я. За работу плачу столько же, сколько успеешь промотать за сутки, считая с настоящего момента. Согласен?
Информация была нужна мне как воздух. Завонявшийся дипломатический гость с каждым часом разъедал своим трупным ядом карьеру и самые основы личности моего дяди. И его племянник, Носферату Джеймсбондович Шатов, обязан был бескорыстно прийти на помощь, взамен попросив лишь позволения отчитаться о подвиге перед Вселенной скромной журнальной статьей в двенадцать-пятнадцать тысяч знаков кириллицей. Земляничный профессор Насяев явно не собирался распространяться по существу. Больше получить бесценные сведения было неоткуда, а учитывая определенно завышенный уровень секретности вокруг дипломатических отношений с Саломарой, открыв любой справочник малоизученных планет, я мог обнаружить лишь стандартную страшилку для космических туристов-«дикарей», повествующую о том, что там «воды нет, растительности нет, населена роботами…». И это в том случае, если повезет и на соответствующих страницах не окажутся две крошечные, замкнутые в ленту Мебиуса статьи «Саломара. См. Саломарский» и «Саломарский. См. Саломара». Мне нужны были факты. Не жареные — простые, сырые, невкусные и неудобоваримые на вид, но достоверные факты. И посланец, который мне эти факты раздобудет. Я смотрел на Юлия, как, наверное, Ной смотрел на белоснежного голубя в своей руке в надежде, что именно он вернется и принесет весть о том, что вода ушла.
Юлий чистил перышки. Он щелкнул ногтем по стакану, смахнул пылинку с лацкана пиджака и принял равнодушный вид, но уж кого-кого, а меня на такой кривой кобыле не объедешь. Я всегда отличался умом и сообразительностью, а Юла знал как облупленного. Поэтому он мог сколь угодно строить невозмутимые рожи — я точно знал, что рыбка уже клюнула. Причем села на крючок так прочно, что можно уже сейчас начинать сбавлять цену. Но я никогда не экономил на друзьях и на тех, кого считал друзьями, хотя на последних сколотил бы целое состояние.
— Не надо так кривиться, я же знаю, что тебе интересно.
Юлий не улыбнулся, по-суперменски приподнял домиком бровь и отрицательно покачал головой. Я мужественно выдержал паузу. Он раскололся и засмеялся:
— Да, каюсь, грешен. Любопытен аки баба. Но ведь ты все равно не расскажешь, что к чему, так что от того, любопытно мне или нет, ничего, как я понимаю, не зависит. А уж если на крючок кроме страшной тайны довешено еще и вкусненькое в виде золотого запаса Третьего рейха — значит, дело к тому же пыльное. Иначе ты бы слетал на Саломару сам. Дешевле.
— Дело и вправду пыльное, — честно сознался я, пожимая плечами. — Человеку с ним вообще не справиться, поэтому, ты уж извини, я обращаюсь к тебе не как к другу, а как к андроиду.
— Начинается, — с досадой пробормотал Юлий. Его глаза стали тусклыми и безразличными, как всегда, когда кто-то напоминал ему о том, что он все-таки не человек. Когда-то на Гриане я запрещал Марь называть Юлия андроидом, потому что это было жестоко. А теперь сам показал себя технологическим расистом. Я пытался взять его за руку, но он отдернул ее и отвернулся.
— Юл, ты прости меня, но мне на самом деле без тебя не справиться. Мне на Саломару просто не попасть.
— Почему это? — буркнул он, не оборачиваясь.
— Туда ходит только грузовой транспорт. Грузы перед отправкой досматривают, а потом перед взлетом и по прибытии после посадки проверяется весь корабль целиком. Спрятать тебя или меня в большой коробке не проблема. У меня есть хорошие знакомые в космопорту, и даже парочка очень хороших знакомых, которые устроят беспроблемный взлет и посадку. Но мне как человеку нужен кислород на пять часов полета туда и пять обратно. И спецкамера, чтобы меня не угробило при прохождении гиперканала. Благо на Саломаре атмосфера похожа на нашу и на само пребывание на планете можно не тратиться. Но мне необходима еда на сутки, а еще на грузовом корабле нужно найти место под санузел, да так, чтобы продукты жизнедеятельности не попались на глаза проверяющим после того, как очень хорошие знакомые тайком выгрузят коробку с моей драгоценной личностью.
— И чего же ты ждешь от меня? Чтобы я научил тебя титаническому терпению. Сутки не есть любой дурак сможет, а вот не ходить в туалет, а уж тем более пять часов не дышать дано не каждому. Учу — на взлете глубоко вдыхаешь, крепко закрываешь глаза и представляешь, как у тебя из пупка растет лотос. И так пять часов. — Юлий с видимым удовольствием наблюдал, как я мрачнею. Он прекрасно понял, что нужен мне, и теперь предстояло перетерпеть как минимум восемь минут, пока он будет упиваться своей незаменимостью. В сторонке дядя Брутя настойчиво и печально пытался объяснить обнимающей его блондинке, что они не могли учиться вместе в автотранспортном колледже, потому что в это время он стажировался в Лондоне, а потом был на два года направлен в посольство Земли на Большой Нереиде и покинул ее только после празднеств, посвященных восьмидесятилетию землянско-нереитской дружбы. Блондинка слушала рассеянно, и что-то в ее лице подсказывало, что в колледже она проучилась недолго. Юлий наслаждался как мог, он заливался соловьем, рисуя передо мною картины моего путешествия на Саломару.
Вот я сижу в коробке из-под вишневого шампуня, мои колени плотно прижаты к щекам, стенки ящика терпко пахнут мылом и вишней, и я голодно отрываю кусочки картона, меланхолично пережевываю и тщетно пытаюсь представить, как у меня из пупка пробивается долгожданный лотос.
Вот космолет приземляется на Саломаре, робот выгружает мою коробку. Пожилой склизкий саломарец открывает ее, надеясь на богатый куш гуманитарной помощи. Но из коробки, с воплем расстегивая брюки, выскакивает носатый джентльмен и уносится вдаль, оставляя за собой неординарно пахнущий след.
Я терпеливо ждал, когда он отыграется за то, что я назвал его андроидом. В конце концов фантазия Юла истощилась, и он победоносно замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом.
— Ладно, я снизойду до тебя, презренный человече, но ты оплатишь мне еще пару модулей оперативки, а то что-то с памятью моей стало… — Юлий глумливо усмехнулся, а я покорно качнул головой, изображая согласие. На словах я ничего не обещал, следовательно — оперативка у Юла в любом случае останется прежней, если, конечно, он сам не оплатит себе новые лобные доли. Я уже мысленно шел в отказ, но кивал, и моя угрюмая физиономия должна была выражать огромное нежелание расставаться с деньгами, а то он заставит меня дать слово, а слово я привык держать.
— Договорились? — заглядывая мне в лицо, спросил он.
Я принял еще более удрученный вид и покорно пожал плечами.
— Хорошо, грузовой на Саломару через два часа — в этой пивнушке свободный Wi-Fi, и я уже посмотрел на сайте космопорта. Можешь не проверять и связываться со своими хорошими друзьями, которые готовы упаковать меня в коробку. Хлое ничего говорить не будем — пусть ревнует, может, надоест. А я готов принять от тебя, мой дорогой работодатель, небольшой аванс и новейшую версию переводчика с саломарского.
— Извини, переводчик я угробил. Так что придется…
— Давай сюда жертву журналистских кривых рук, — фыркнул Юлий. Я протянул ему сдохший переводчик, и он через четыре минуты с торжествующим видом реанимировал его, продолжая иронизировать.
Пока Юлий скачивал восьмую саломарскую версию, подаренную дядей Катей, я прозвонился Михе Евстафьеву в космопорт, подробно описал ему Юлия и попросил упаковать моего шпиона по всей форме, с накладными и печатями.
Юлий выбежал из паба, радостно помахивая потяжелевшим бумажником, а я покорно оплатил свою минералку, его водку и направился к столику настойчивой блондинки спасать дядю Брутю.

* * *

До дома мы шли молча.
Мама встретила приветственными воплями и ничего необычного не заметила. Дядя Катя удивленно посмотрел на наши серые вытянувшиеся лица и предпочел не спрашивать. Ужин прошел на редкость тихо, только мама время от времени покрикивала на подававшую еду Марту и жаловалась на чиновников, которые, видимо, разворовали казенные деньги, вместо того чтобы заменить асфальт на каучуковые плитки по всему городу, а не только на центральных улицах.
— Я купила себе туфли на стеклопластовом каблуке. И выглядят эффектно, и сидят потрясающе. Прошлась в них по Невскому — как новенькие. Но стоило мне пойти два метра от такси до двери Нелли… Кстати, я была у нее и поздравила от нас всех с днем рождения, подарила какие-то духи. Ей все равно, она не разбирается в парфюмах. Так вот. Стоило пройти два метра, как подошва и каблук уже были настолько исцарапаны асфальтом, что туфли пришли в ужасное состояние, будто я носила их неделю, не снимая. Кстати, Ферро, ты все еще собираешься написать про этого чудесного мальчика Гокхэ?
Я предчувствовал недоброе. Похоже, мама, уцепившись за невзначай оброненную за завтраком фразу, решила вывести мальчугана в свет. О, лучше бы она взяла его к себе в фавориты, во всяком случае, с этим она обычно справлялась без сыновней помощи.
— Мама, — тихо сказал я, — твой вундеркинд меня очень заинтересовал. Я даже думаю, что на следующей неделе непременно посещу его выставку и возьму большое… Нет, очень большое интервью.
— Завтра, — безапелляционно заявила мама. — Ты встречаешься с ним завтра. В галерее.
На мою вялую попытку спорить мама взмахнула вилкой, и горошина, засевшая между зубцами, сорвалась и ударила Марту в висок. Я ждал, что за горошиной метнется Экзи, но, видимо, он был уже сыт на месяц вперед.
— Ладно хоть не всей вилкой, — пробубнила Марта и вышла из столовой. Мама скорчила кислую мину, и Марта, словно почувствовав это, громче загремела кухонной посудой. Но еще через мгновение высунулась из двери, к моему огромному удивлению, поманив к себе дядю Брутю. Тот выждал минуту или две и, извинившись, покинул столовую.
Ужин иссяк. Мама поднялась наверх, чтобы предаться омолаживающему сну. Она всегда была немного худовата и, чтобы поддерживать себя в форме, потребляла огромное количество мучного и обязательно спала после еды.
Марта мыла посуду, а мужчины собрались в домашней библиотеке. Мы сидели в глубоких креслах друг напротив друга и молчали. Дядя Катя курил короткую и очень толстую сигару, дядя Брутя трепетно, как наградной пистолет, разбирал и чистил трубку. Перед ним на маленьком столике в идеальном порядке были разложены инструменты для этого священнодействия: белоснежные ершики, салфетки и жуткие на вид инструменты трубочной хирургии. Я просто сидел, закинув ногу на ногу, и старался уложить в своей голове события сегодняшнего дня.
Была половина десятого. Белый день неторопливо сменялся белой ночью. Я первым решился нарушить молчание и как можно беззаботнее вполголоса попросил дядю Катю передать мне газету. Он вынул изо рта сигару, оглядел журнальный столик и подвинул мне пачку сегодняшних газет. Я взял верхнюю, просмотрел первую полосу и положил газету на стол.
— Дядя Кать, а зачем прилетает консул Раранна?
— Откуда ты знаешь? — изумленно произнес дядя, и сигара чуть не выпала у него изо рта, но он крепко сжал ее губами, а потом осторожно положил на край пепельницы.
— Дядя Брутя должен встретить его.
Дядя Катя жестко посмотрел на брата, и дядя Брутя виновато поднял плечи, однако пальцы его продолжали невозмутимо, словно отделившись от владельца, выворачивать мундштук.
— И ты, Брут, посвятил в это дело Ферро?! Это же государственная тайна.
— Это уже давно секрет Полишинеля, дядя Кать, о том, что ты в курсе, нам рассказал профессор Насяев.
Дядя Катя потер кулаком лоб, в замешательстве подергал себя за бакенбарды и снова посмотрел на меня.
— Но ты ведь не сделаешь из этого очередную сенсацию для своего журнала?
Он выглядел столь потерянным и печальным, что я не мог даже сердиться на него за такие нелепые подозрения. Я улыбнулся и подмигнул ему со всей возможной жизнерадостностью:
— Ты же знаешь, я гад, но не скотина. Поэтому можешь смело рассказать нам о том, зачем консулу понадобился ты.
Все оказалось просто до невероятности. И мы не поверили.
Дядя Катя должен был встретиться с консулом в лингвистической лаборатории, совместными усилиями отладить электронные переводчики, а потом встретиться с пиар-командой Матвея Колобова для разработки программы адаптации психологии рядового землянина к встрече с саломарской делегацией.
Я с недоверием посмотрел в глаза дяде Кате, но он говорил чистую правду, из чего я сделал вывод, что он сам был добротно и качественно облапошен.
— И зачем вся эта дребедень с адаптацией?
— Что ты, Ферро, это очень важный вопрос. Уже был казус. Один из ученых, летавших к ним на конгресс, учудил там что-то такое, отчего они решили тщательно изучить наш фольклор и стереотипы мышления и разработать программу по замене отрицательного и враждебного образа негуманоидного инопланетянина на положительный и дружелюбный.
Я искренне верил, что подобная программа была необходима, но вот во что я не верил ни на мгновение, так это в то, что такую программу можно было осуществить за неделю. Нет, не за этим прилетел к нам консул Раранна, и не из-за этого он получил пулю.
— И когда же консул должен был прибыть, по твоим сведениям? — хмуро спросил я.
— Сегодня, — недоумевая, ответил дядя Катя, — в семь часов вечера. Я просидел на кафедре до восьми, но он так и не появился. Может быть, ты его не встретил?
Дядя Катя уставился на дядю Брутю, как контрразведчик на немую испанскую машинистку, и я решил не обострять и без того невеселую ситуацию.
— А ты думаешь, дядя Кать, мы весь день на метро катались? Мы на вокзале в каждую банку заглянули…
— И? — сурово произнес дядя Катя, протягивая руку к сигаре.
— Консул Раранна… — начал дядя Брутя, виновато скосив брови.
— …кинул нас, как рваного плюшевого медведя. — Я понимал, что бестактнейшим образом перебил его, и утешал себя только тем, что сделал это для его же пользы. Не время было дяде Кате узнать об истинной судьбе консула.
Катон Шатов гневно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дядю Брутю и проговорил с изрядной укоризной:
— Брут, ты окончательно испортил парня. Саля хотя бы глупая женщина, к счастью, она меня не слышала. Но ты! Дипломат межпланетного масштаба! Мне начинает казаться, что ты зря куришь свою трубку. Она неспособна помочь тебе сохранить лицо, если ты позволяешь племяннику перебивать себя.
Дядя Брутя затравленно посмотрел на старшего брата, положил трубку и испачканный ершик на стол и глубоко и тяжко вздохнул, от чего пряный табачный дух распространился по комнате. За считаные часы дядя заметно сдал. Консул, покоившийся в его столовой, буквально пил его кровь, заедая мясом. Дядя Брутя выглядел похудевшим и осунувшимся, хотя за завтраком казался здоровым и свежим, как повар в японском ресторане.
Я сделал скорбное лицо, как всегда, когда хотел избежать наказания за поступки, которые не нравились дяде Кате, а у моей совести не вызывали абсолютно никаких нареканий. Испытанный с детства метод сработал. Дядя Катя махнул рукой, буркнул «паяц» и с нарочито серьезным видом взялся за газету. Он был полностью уверен, что дядя Брутя либо проворонил консула (что казалось вообще невероятным, поскольку не мог же консул сам вынести с территории терминала аквариум со своей персоной), либо, что более вероятно, Брут Шатов потерпел дипломатический провал, поскольку высокий инопланетный гость попросту не явился в назначенное время.
Бедный дядя Катя. Он всегда был несколько консервативен и представить себе не мог, насколько ошибался относительно глубины дипломатического провала дяди Брути. Провал был бездонен. Я бы мог водить американских туристов вдоль этой пропасти, получать неплохие деньги и часами рассказывать им о мертвом монстре с простреленной головой, который сейчас смотрит на них из черной глубины и тянет вверх чудовищные щупальца. Он голоден. Он очень голоден. Он не пил человеческой крови с тех самых пор, как изорвал своими кровожадными челюстями карьеру моего дяди Брута.
И все-таки иногда мне кажется, что во мне погибает предприниматель. Я слишком мягкосердечен, чтобы сделать состояние, продавая на развес нервные клетки собственного дядюшки.
Я бесшумно тронул дядю Брутю за плечо и прижал палец к губам.
— Выпроваживай его, — сказал я беззвучно, указывая глазами на дядю Катю, совершенно отгородившегося от нас газетой.
Брут Ясонович замешкался, как всегда, когда речь шла о стычке со старшим братом, по отношению к которому у дяди Брути на протяжении уже сорока с лишним лет сохранялся непреодолимый атавистический ужас.
Брут Шатов усердно прокашлялся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут дядя Катя резким движением свернул газету, выкарабкался из кресла и направился к двери в столовую.
— И не надо так сопеть. Сам уйду, — бросил он через плечо. Потом деловито вернулся к столику, достал из пепельницы остаток сигары и с видом полного отвращения ко всему окружающему сунул его в рот и разжевал. — До свидания, если понадоблюсь, я в Эрмитаже, — злорадно добавил он и наконец вышел.
— Ну зачем надо было так сердить Катона, — укоризненно и виновато сказал дядя Брутя, едва лишь дверь в столовую закрылась.
— Да ладно, стопроцентно, что он сейчас стоит под дверью и ждет, чтобы послушать, как ты будешь меня отчитывать. — Я скорчил ироничную гримасу, дядя Брутя хмыкнул, а за дверью раздались резкие обиженные шаги.
Теперь можно было говорить о деле.
Дядя Брутя, подавленный и подрастерявший весь свой дипломатический форс, уныло рассматривал изломанные почерневшие тела ершиков и бурые комья салфеток, павших в борьбе за чистоту его драгоценного курительного устройства.
— Зачем тебя Марта звала? — спросил я, чтобы привести его в чувство.
— Экзи заболел, — отозвался он уныло. — Не встает.
— Лень ему, — откликнулся я как можно более легкомысленно. Не хватало еще, чтобы к дядиным тревогам добавился захворавший гаденыш Экзи. — Раскормили твоего любимчика. Задница как домбра. Вот он ее от пола оторвать и не может.
— Марта ему паштет давала — не ест, — заметил дядя. Это действительно был аргумент аргументов. Если Экзи отказывался есть — знак был хуже некуда. Видно, и вправду заболел.
— Я ветеринару позвонил. Благо как раз где-то в нашем районе на вызове был. Антибиотики сделали. Сказал, что-то нетипичное, надо понаблюдать.
— Вот пусть Марта и наблюдает, — сказал я чуть резче, чем собирался. — Давай-ка вернемся к нашим баранам. Мне кажется, дипломата застрелил Муравьев. У него была возможность, поскольку он знал о прибытии консула. У него имелся мотив — ненависть к инопланетянам-негуманоидам. Да, скорее всего, он и на Саломаре накуролесил. Остаются два вопроса: где орудие убийства и кто ему помогал? А помогал, скорее всего, Насяев. Хотя нет, Насяев не станет лезть в дело, которое может повредить его карьере. И еще никак не могу понять, что же все-таки вынудило Муравьева выстрелить. Он ненавидит саламарцев сильно, даже в аффектацию впадает, но до состояния потери контроля над собой его явно нужно доводить долго и умело. Но я уже почти уверен, убийца именно Муравьев.
— Знаю, — печально отозвался дядя.
Я посмотрел на его серое усталое лицо, и на моей физиономии отразилось такое удивление, что дядя решил объясниться, не дожидаясь, когда я кинусь на него, как разозленная обезьяна на очкарика.
— Профессор сам признался мне в том, что совершил. Я обещал помочь ему. Он очень страдает, и я должен был хоть как-то обнадежить его. Но я не знаю, насколько возможно совместить его спасение с сохранением собственного лица и доброго имени…
Дядя опустил глаза, потом снова затравленно посмотрел на меня. Я однозначно не узнавал моего дядю Брутю, за один-единственный день превратившегося из Майкрофта Холмса в Джен Эйр.
— Может быть, то, что я скажу, покажется обидным, но сострадание тебя отнюдь не украсило, а если ты еще и изъясняться начнешь, как классик сентиментализма, я вообще умою руки и оставлю тебя на растерзание твоим профессорам. Что именно рассказал Муравьев?
— Он хочет, чтобы смерть дипломата оставалась в тайне, пока не прибудет делегация с Саломары. Он решил сдаться им добровольно, продемонстрировав все улики, объяснить мотивы своего поведения и не допустить, таким образом, пусть и холодной, но войны между Саломарой и Землей. Да, саломарцы к нам не прилетят, у них нет космического флота. Но мы не можем остаться без саломарских ископаемых. Они очень-очень важны для Земли…
Я подошел к дяде Бруте и встряхнул его за плечи, а он закрыл лицо руками и, ссутулившись, почти полностью скрылся в угловатой массе своего черного пиджака.
Признаюсь, такого поворота я не ожидал и поначалу несколько растерялся.
Но через мгновение Брут Шатов взял себя в руки, распрямил спину и, вытягивая из кармана пачку голландского трубочного табака, весело сказал:
— Да уж, нечего плакать по мертвому Цезарю. Дело надо делать. — Он вновь стал самим собой. Во всяком случае, очень постарался таковым выглядеть. — Я настоял на том, чтобы Муравьев поговорил с тобой. Он будет через четверть часа, а пока давай посоветуемся, как быть дальше.
Дядя решительно закурил, передавая мне слово. Но едва я открыл рот, чтобы высказать, как я взбешен, что дядя решил все без меня, как в прихожей раздался звонок, а через несколько прошедших в молчании минут на пороге библиотеки появился профессор Муравьев. Его черные кустистые брови были взлохмачены больше прежнего, словно он только что пытался вырвать эти чудовищные насаждения из обширной клумбы своего грозного лица, но не успел завершить начатого. Валерий Петрович бросил выразительный взгляд на дядю Брутю. Дядя слегка склонил голову, приветствуя гостя, и по-военному четко объявил:
— Племянник знает о нашем разговоре. Мы ждем от вас деталей, профессор.
Муравьев замялся и горой обрушился в кресло, в котором еще двадцать минут назад гнездился дядя Катя.
— Я прошу прощения, что я не принимаю вас у себя дома, но моя семья не должна знать обо всем этом. Прошу вас. А у профессора Насяева откровенный разговор был бы невозможен. Я еще раз приношу свои извинения, что причинил вам неудобства. — Похожая на выступ скалы фигура с огромной головой, на которой чернела густая шапка волос, никак не вязалась с тем, что он говорил.
— Я с удовольствием извиняю вас, профессор. Не каждый день ко мне домой запросто приходит человек, называющий себя межгалактическим убийцей. Но мне почему-то не очень верится, что вы просто так взяли пистолет и пристрелили посла дружественной планеты…
Я не успел договорить. Муравьев сверкнул глазами, впился пальцами в подлокотники кресла и прошипел:
— Дружественной?! Дружественной?!! Он готовил покушение на президента! Он так и сказал…
Тут профессор осекся и замолчал, но все лишнее уже было произнесено.
— Когда это он сказал? — Мы с дядей Брутей вытянулись вперед как хорошие гончие, почуявшие запах зайца.
Наш гость начал бурчать что-то невразумительное, но дядя Брутя, к которому вместе с трубкой вернулось и решительное состояние духа, выпустил струйку дыма и отчетливо, голосом, не терпящим возражения или отказа, заявил:
— Валерий Петрович, у нас с вами есть два пути дальнейшего развития взаимоотношений. Либо вы полностью откровенны с нами, и мы вместе ищем выход из этой неприятной для всех нас ситуации. Либо вы продолжаете извиваться, но уже самостоятельно. Мы, как я и обещал вам, конечно же, не выдадим вашей тайны ни правоохранительным органам, ни кому бы то ни было, но и помогать, а тем более информировать о ходе нашего расследования не станем. Труп дипломата и те улики, которые обнаружатся в процессе независимого расследования, будут переданы Министерству инопланетных дел. А далее уже не наша проблема. На время убийства дипломата у всей семьи Шатовых отличное алиби.
Муравьев густо покраснел, его уши под черными как смоль космами загорелись, а шея стала пунцовой.
— Я! Я его убил! Разве вам недостаточно моего слова? — простонал он и посмотрел на дядю Брутю умоляюще и покорно. — Остальное, к сожалению, не только моя тайна, и я не могу решать за другого человека… Я же признаю свою вину. Прошу вас, поймите меня правильно…
— Нет, это вы поймите нас. — Дядя Брутя, всего несколько минут назад готовый разрыдаться над судьбой несчастного профессора, глянул в лицо страдальца, как крестоносец на маляра, золотящего усы деревянной статуе Перуна, и глаза его метнули молнии. Я мысленно зааплодировал, но промолчал.
Дядя Брутя был настолько и нешуточно грозен, что Муравьев даже как-то съежился в кресле и стал немного меньше, хотя и в таком сморщенном варианте был вдвое крупнее дяди Кати, даже в наиболее чревоугодные моменты его, дяди-Катиной, жизни.
— Вы предлагаете нам вытаскивать вас за уши из выгребной ямы и утверждаете, что помогать вы нам не можете, так как яма общественная, и фекалии в ней не только ваши, и вы боитесь, барахтаясь, повредить вонючую собственность остальных вкладчиков. Так?
Дядя Брутя вынул белоснежный платок, взмахнул им, словно отдавая приказ о казни, и принялся ожесточенно вытирать пятнышко на чубуке своей драгоценной трубки. Это была вечерняя, последняя на сегодня, так как даже самый либеральный курильщик трубки не позволяет себе в день более трех. Последние крошки Black Cavendish уже догорели в своем миниатюрном полированном тофете. Однако дядя Брутя оставался настолько взволнован и даже взвинчен, что не торопился расставаться со своей верной, тщательно подобранной и любовно обкуренной соратницей и с нежностью сжимал в пальцах ее еще теплое тельце.
Профессор сидел молча, потупившись, и шевеление складок на его лбу говорило о том, что в данный момент Валерий Петрович принимает решение. И решение это дается ему очень нелегко.
— Хорошо, — наконец сдался он. — Я расскажу. Но я умоляю вас сохранить это в секрете.
Мы с дядей кивнули и уселись поудобнее, поскольку разговор, как нам подумалось, предстоял длинный.
Догадка оказалась верна. История профессора Муравьева тянулась, как спагетти, но мы глотали эту бесконечную макаронину с азартом школьника, осваивающего игральные автоматы.
История была действительно непростой, и главным действующим лицом ее оказался не профессор Муравьев, а наш бесценный Павел Александрович Насяев собственной персоной.
— Я не знаю, как так получилось, что консул и Паша Насяев познакомились так коротко, — проговорил профессор Муравьев. — Наверное, это случилось на Саломаре, во время конференции. Я, по правде говоря, не слишком горел желанием посмотреть планету и познакомиться с жителями. Консул приглашал нас на прогулку по столице Федерации, она у них называется как-то сложно, мой переводчик аналога не нашел, но один француз, неплохо говоривший по-русски, чтобы подразнить меня, называл ее Паучая Плавучая. Паша все свободное время пропадал, а я предпочитал сидеть в гостинице. Мне выделили надводный номер, и единственное, что я помню, — это запах самок, выныривавших под моими окнами. Они что-то бормотали и катались на волнах. И, честное слово, от этого запаха будто теряешь контроль над собой. Стоишь и смотришь как дурак. Я даже перестал на балкон выходить. А Паша, он такой, он всегда и во все су… вникает, старается найти положительную сторону. Вот он и мотался с ними в лодке по городу.
А потом, после возвращения, мы долго не виделись, я летал в Берлин по делам кафедры. И вдруг он звонит мне и просит приехать. Говорит, что консул Раранна на Земле и ему нужна моя помощь.
Я, конечно, бросился к Паше.
Он сидел дома один. Отпустил прислугу, а жену отправил к родителям, для соблюдения секретности. Он сказал, что консул будет поздно ночью и он, Паша, боится и потому просит меня побыть у него дома.
Помню, мы стояли у него в кабинете. Он очень волновался и без конца дергал верхний ящик стола, и я заметил там пистолет. Он сказал, что Раранна намекал на какое-то важное и опасное дело и обещал, что если Паша окажет ему помощь, то он очень щедро отблагодарит его, поскольку без земного помощника ему не обойтись. Он сказал также, чтобы я оставался в кабинете, а он примет консула в соседней комнате, и если я что услышу странное или пойму, что ему угрожает опасность, чтобы я звонил на горячую линию Министерства инопланетных дел.
Я сидел и ждал, не курил даже, чтобы случайно не выдать себя. Консул прибыл поздно ночью. Они устроились в зеленой комнате, смежной с кабинетом, и начали разговаривать…
Муравьев был полностью погружен в воспоминания и мысленно проживал каждую минуту того злополучного вечера. А до меня только что дошло, что Раранна САМ ЯВИЛСЯ домой к Насяеву.
— Так он что, мог передвигаться по суше? — изумленно спросил я, и звук этих слов запустил наконец какие-то шестеренки в моем мозгу, которые, по идее, должны были зашевелиться значительно раньше и соединить странные отметины на щупальцах саломарца с болтовней моей матери об исцарапанных асфальтом туфлях на стеклопластовом каблуке и оговорками профессора Насяева. Муравьев поднял на меня непонимающие глаза, но постепенно смысл вопроса дошел до него, и он кивнул:
— Да-да, они ходят по суше, но только ночью. У них по ночам другой тип дыхания включается, легочный, а днем открываются жаберные щели.
Вот почему щупальца Раранны были в царапинках. Это следы от старого асфальтового покрытия. Он прошлепал восемь кварталов пешком, от вокзала до дома Насяева. До нас ему было бы значительно проще добраться, всего-то полтора квартала. Представляю, что бы сказала мама, узри она консула, пусть и еще живого, в своей драгоценной кремовой столовой.
— Извините, что снова прерываю ход ваших мыслей, профессор. А быстро они ходят по суше?
— Довольно быстро, — ответил Муравьев, хмурясь, — я бы сказал, километров пятьдесят в час.
— И что, ни один из наших доблестных ментов не заметил здоровенного четырехглазого полупаука-полуосьминога, бодро шурующего по улицам Северной столицы? Я был более высокого мнения о наших органах…
Дядя Брутя кашлянул в кулак, но я все равно заметил, как его усы приподнялись по краям, что означало усмешку.
— Ну что вы! — Муравьев слегка улыбнулся, и в этот момент я бы ни за что на свете не сказал, что этот человек мог выстрелить из пистолета даже в пивную бутылку, не то что в разумное существо. — Саломарцы на самом деле прозрачные. У них шестнадцать пар, как я это называю, цветовых желез. Они по собственному желанию окрашивают тело в семьсот шестьдесят четыре оттенка, но если саломарец не считает нужным расцвечивать свой организм, он почти не виден человеческому глазу. Так что любой постовой или прохожий мог счесть это едва заметное движение прозрачной тени шевелением теплых воздушных потоков.
— Тогда понятно, — отозвался я.
— Продолжайте, Валерий Петрович, — благосклонно буркнул дядя, и профессор Муравьев снова помрачнел, мысленно возвращаясь в самый ужасный вечер своей жизни.
— Я помню, как они обменивались любезностями. У меня барахлил электронный переводчик. Он у меня не самый дорогой и, надо сказать, слабоват. Я за пару дней перед этим закачал в него вторую саломарскую версию. Ваш дядя Катон подарил мне. Но сначала они говорили на межпланетном эсперанто, точнее, консул произнес несколько фраз и спросил, хорошо ли он готов к визиту на Землю, четко ли звучат его приветственные слова, с которыми он обратится к журналистам. Ему хотелось удивить землян знанием языка. Пока он упражнялся в эсперанто, я пытался настроить переводчик. В наушнике шумело, а когда наконец стало возможным хоть что-то разобрать, я услышал, как Раранна говорит: «И когда я встану справа от президента, ваш человек должен выстрелить. Я сделаю вид, что закрываю его собой. Но промашка невозможна. Выстрел должен быть один и насмерть. Мгновенно. Тогда вы получите свое вознаграждение». Он что-то говорил еще, а Паша отвечал ему, но я не слышал. Я не мог контролировать себя. Вы понимаете, саломарцев должен на торжественной встрече лично приветствовать президент. И президенту предстояло умереть. Эта каракатица хотела его убить и остаться в стороне. Я выдвинул ящик, схватил пистолет, вбежал в комнату и выстрелил в консула почти в упор.
Я даже опомниться не успел, как Паша подскочил, зажав мне рот рукой, втащил обратно в кабинет и отобрал оружие. Он еще что-то говорил, а я даже слов не мог разобрать. Паша выпроводил меня домой через другую дверь, пообещал, что спрячет тело так, что никто даже не подумает на меня. Говорил, мол, ты большой ученый, твоя жизнь принадлежит науке. Что-то там про то, что он сам решит все проблемы с Саломарой. Я теперь уже припоминаю, а тогда ничего не понимал, пошел домой, разделся, лег в постель, проспал без снов почти до обеда, а когда проснулся — все вспомнил.
Я умолял Пашу ничего не предпринимать, я сразу хотел сдаться, но он всегда был дальновидным человеком — он опасался большого дипломатического конфликта и отговорил меня. Он, оказывается, писал все на пленку с самого начала. Боялся и решил, что я и запись разговора будут хорошей страховкой. Он собирался отдать пленку в министерство. Но из-за меня он решил не показывать землянам, а сразу отдать саломарцам. Она должна была удержать их от разрыва дипломатических отношений, но до прилета саломарской дипломатической миссии приходилось все хранить в секрете. Я держался, пока мог, но теперь ненавижу его за то, что он тогда меня отговорил. Я не могу больше… Я перестал спать. Я все время думаю о том, что я убил хоть и не человека, но… он был живой! А я убил его! Но как услышал, что он собирается сделать, я просто…
Муравьев замолчал, уставившись в пол. Потом поднял голову и попросил:
— Выдайте меня саломарской миссии. Пусть они меня судят, пусть так съедят. Мне все равно. Я больше не могу.
Дядя Брутя поднялся из своего глубокого кресла, подошел к нему и молча положил руку на вздрагивающее плечо профессора.
Все это показалось мне картинкой к какому-нибудь роману девятнадцатого века. Муравьев со своими бровями страстного человека, внешне невозмутимый, но внутренне сострадающий дядя Брутя и пораженный услышанным юноша в глубоком бордовом кресле. В роли пораженного юноши, по всей видимости, предстояло выступить мне, но я оказался слишком стар и ироничен для того, чтобы покорно застыть в предписанной позе.
Я жалел Муравьева. Он казался хорошим и измученным человеком. Но вся история час от часу приобретала душок похлеще того, что распространял в столовой моего дяди мертвый дипломат. Нас с дядей Брутей подставил Насяев, и мне чудовищно хотелось спросить с него за это по полной форме.
Предположим, профессор хотел как лучше. Он прекрасно знал, что у Брута Шатова больше возможностей замять дело, чем у прямодушного и честного, как валенок, профессора-биолога, мучимого раскаянием за содеянное. У дяди Брути, естественно, должно было оказаться алиби на момент смерти дипломата, следовательно, никто особенно бы не пострадал. Улики Насяев, скорее всего, уничтожил. Следствие, случись оно, бодро и стремительно зашло бы в тупик. А саломарцам подарили бы парочку не слишком потрепанных, но изрядно немодных туристических космолетов, несказанно обрадовав осьминожью братию.
В принципе так могло бы быть. Но почему-то в эту версию — пусть даже детище моего собственного воображения — верилось с большим трудом. И по до отвращения простой причине — Насяев мне не нравился, а здравомыслящему человеку порой этого вполне достаточно. По сравнению с румяным лоснящимся физиком страдающий и издерганный своими достоевскими мучениями Муравьев совершенно не воспринимался как межгалактический убийца, а выглядел трагической жертвой чудовищным образом сложившихся обстоятельств. И из-за этого Насяев не нравился мне еще больше. Настолько, что с каждым словом Муравьева я, человек в принципе незлой, все больше желал видеть Павла Александровича виновным, осужденным и наказанным.
Я, конечно, не утверждаю, что человек, который имеет редкий талант правдоподобного вранья, плохой человек. Иначе мне пришлось бы не просто пополнить, но и возглавить список этих лжецов-самородков. Насяев походил на человека, лгавшего во благо, но что-то смутно подсказывало, что благо это могло быть только его собственным.
— Где пистолет, из которого вы убили консула? — Я старался казаться сдержанным, но, видимо, это получилось плохо. Муравьев вздрогнул и посмотрел на меня с недоумением.
— Профессор, для того чтобы разобраться в этом деле, нам необходимо собрать все улики и знать все детали. — Дядя Брутя словно родился для роли доброго полицейского или мудрого усатого детектива. — Если мы не сможем доказать саломарцам, что консула убили именно вы, и передать вас и улики из рук в руки, то сохранить дело в секрете не удастся. Мы с Носферату не имеем отношения к сыскному делу, мы не детективы и не следователи. И вы, насколько я могу судить, тоже. С этим делом мы можем справиться только вместе.
Я старался не вдумываться в то, что нес дядя, но его гипнотическое бормотание произвело нужный эффект. Складки на лбу Муравьева расправились.
— А теперь, — вклинился я таким же, как у дяди, мерным голосом, — расскажите нам, где пистолет, из которого убили консула?
— У Паши, — отозвался профессор зачарованно. — Он забрал его у меня почти сразу, как только я выстрелил. А потом затащил меня в кабинет…
В этой странной фразе про «затаскивание в кабинет» мне вот уже в который раз пригрезилось что-то постановочное, театральное, но я из чувства лингвистической толерантности простил профессору нарушение стиля. В конце концов, за красивые, длинные и умные слова в этой истории отвечаю я, а не бедный, но чрезвычайно умный дядечка Муравьев. Тут мне вспомнился какой-то старый фильм про детективов, где восстанавливали картину преступления, шаг за шагом повторяя события, происходившие в вечер убийства. И я решил рискнуть. Во-первых, что мы теряли, во-вторых, на и без того ошарашенного Муравьева этот любительский спектакль должен был оказать, скорее всего, и определенное лечебное, я бы даже сказал, психотерапевтическое действие.
— Итак, — решительно заявил я, потирая руки, — восстановим картину преступления. Мы с вами, к сожалению, не можем сделать это в доме профессора Насяева. Поэтому давайте немного переставим мебель здесь. Так, чтобы все было похоже на зеленую комнату, где профессор принимал консула Раранну. Валерий Петрович, наша библиотека хоть немного похожа на нее?
Муравьев кивнул:
— Она почти такая же по размеру, чуть больше, но это скрывают книжные полки. Только там два кресла, диван вдоль стены, примыкающей к двери, и квадратный деревянный столик. А у вас три кресла, и столик круглый, стеклянный и у окна.
Я напряг свое измотанное нелегкой журналистской работой тело и немного передвинул мебель. Если мама увидит, нам с дядей Брутей здорово влетит, а если она еще и заметит, что, двигая свое кресло, я поцарапал ее обожаемый кожаный пол, — она сделает так, что я больше ничего и никогда в своей жизни не смогу сдвинуть больше чем на сантиметр, включая собственные ноги.
Когда библиотека стала похожа на насяевское жилище, я обрушился в одно из кресел и заявил:
— Теперь представьте, что я — Павел Александрович Насяев. — Я скроил лакейского вида физиономию и заискивающе улыбнулся. Видимо, получилось похоже, потому что дядя Брутя хмыкнул в усы и сразу прокашлялся, скрывая свою бестактность. Моей бестактности скрыть не могло ничто. — Где я нахожусь в тот момент, когда вы выбегаете из кабинета?
— Он, то есть… вы сидите в кресле, только не в этом, а вот в том, справа. — Муравьев ткнул пальцем в ту сторону, куда мне предстояло переместиться. Я пересел.
— А консул? — поинтересовался я со своего нового места. — Дядя Брутя, ты ведь побудешь консулом? Естественно, без вытекающих…
Последние слова я произнес тихо, и Муравьев не расслышал их или сделал вид, что не расслышал, а дядя Брутя, погрозив мне пальцем, вышел на середину комнаты. Муравьев взял его за рукав и подвинул влево, так что он немного загородил для меня дверь.
— Консул стоял вот так. Он, кажется, был немного выше вашего дяди, но он пружинил на щупальцах, и я могу ошибаться.
— Как вы стреляли?
Муравьев закрыл глаза, поднял руку с отогнутыми большим и указательным пальцами так, что указательный, который должен был изображать ствол, был направлен куда-то чуть повыше дядиного пупка. И изобразил выстрел.
— Как он упал? — спросил я, а дядя Брутя подобрал полы пиджака, готовясь к падению. Но Муравьев покачал головой:
— Я не помню. Паша вскочил и вытолкал меня обратно в кабинет.
— Вы стреляли один раз?
— Да, — ответил он сразу, — я стрелял только один раз, но я слышал, как консул упал. Я его застрелил.
В его голосе вновь послышались панические нотки. Мне стало даже как-то не по себе. И немного досадно на профессора за то, что этот с виду крепкий Святогор-богатырь то и дело впадал в истерику, наподобие карамзинского Эраста рвал волоса и вообще вел себя несколько не по-мужски, что мне, как настоящему российскому мачо, было несколько неприятно.
— Понятно, — отозвался я, хотя яснее ситуация не стала. — Спасибо, профессор, вы мужественный человек. Мы приложим все усилия, чтобы помочь вам. Если понадобится ваша помощь, как мы можем связаться?
— Позвоните мне, — сказал он, пощипывая левую бровь. Потом достал из кармана вечную профессорскую ручку, подошел к столику, на котором громоздилась кипа газет, и накорябал на верхней газете восемь крупных отчетливых цифр. Так пишут очень откровенные и честные люди, почему-то подумалось мне, но его студенты наверняка дохнут от скуки, пока он записывает в зачетку название предмета и медленно выводит прописью оценку. Надеюсь, у профессора хватает сострадания к ближнему, и он сокращает слово «удовлетворительно» до двух букв.
Он спрятал ручку и направился к выходу. Однако, уже почти закрыв дверь, обернулся и тихо попросил:
— Если к телефону подойду не я, представьтесь профессором Якушевым.

* * *

Спустя полчаса после ухода Муравьева мы с дядей Брутей пили коньяк в библиотеке. Дядя задумчиво водил пальцем по краям маленькой тарелочки с лимоном, сквозь тончайшие кружочки которого можно было без особенных проблем увидеть не только Москву, но и Лондон. В открытые двери библиотеки просматривался холл. Там, в полутьме, иногда мелькала фигурка Марты. Возле ног дяди Брути на подушке спал Экзи. Вид у обоих был несчастный и больной. И даже когда дядя Брутя принялся вновь чистить трубку и уронил ершик — чего с ним никогда прежде не случалось, Экзи даже не дернулся, чтобы подобрать его и сожрать, — чего раньше не бывало с ним.
Говорить не хотелось. Что-то крутилось у меня в голове, что-то важное, но настолько скользкое, что ухватить эту мысль казалось невозможным. Я бился с ней с того самого момента, когда за Муравьевым захлопнулась входная дверь, и мысль, хоть ей и приходилось играть на чужом поле, явно брала верх. Я выбился из сил, но ни одной путной идеи в мозгу не родилось, а ощущение болезненной близости ответа на все вопросы никак не покидало. Я чувствовал, что что-то не так. И прежде всего — с Насяевым. Вариантов было немного. Либо у нашего Пал Саныча запредельная скорость мозговых процессов, и он способен сориентироваться в ситуации со скоростью света. Либо профессор обладает сверхъестественными способностями, предвидел ситуацию и приготовился к ней. Либо он ее подстроил, так как, насколько можно судить по исповеди Муравьева, Насяев видел консула и/или (как пишут в анкетах) общался с ним уже после прибытия на Землю и пригласил его к себе. Последнее мне показалось наиболее вероятным.
Дядя Брутя, с усталым и измученным лицом и синеватыми кругами под глазами, упорно придумывал всевозможные причины, чтобы остаться ночевать у нас, и у него это неплохо получалось. Когда вошедшая Марта потрогала нос Экзи и сообщила моей матушке, что бедной собачке совсем плохо и прозвище «экзитус леталис» в скором времени может стать вердиктом, мама даже сама предложила брату погостить и поболтать на кухне за чашкой чая. Но я был безжалостен и непреклонен и в конце концов в половине первого ночи выволок дядю Брутю за двери и потащил пешком (для освежения мысли и ободрения духа) в сторону его нескромного дипломатического жилища, где уже много часов ждал мертвый саломарец с поэтичным именем Раранна.
Мы шли по улицам, и, даже несмотря на то что день выдался не из простых, глубокая белая ночь казалась ласковой. От асфальта и каучуковой плитки поднималось тепло. Туфли на ногах ощущались легкими, мысли вообще невесомыми, а дядя Брутя с его грозными бровями и прямым решительным носом напоминал римского патриция.
На душе стало легко и весело. Дома позади остались пререкающиеся мама и Марта, несчастный Экзи с поникшими кудрями. Пес по-прежнему был маленьким зассанцем, но сегодня я пожалел беднягу. Впереди маячил тухлый консул в аквариуме. Однако ничего этого не существовало, поскольку из пункта А мы уже изрядно как вышли, а в пункт Б еще ой как не пришли.
Где-то далеко осталась пышная питерская индивидуальность, золото, гранит, пропитанные влажной достоевщиной дворы-колодцы. И сохранялось только смутное, но до боли знакомое, универсальное для всех широт и долгот лицо разрастающегося мирового города, занавешенное густой вуалью новостроек. Деревья вокруг казались серыми, дома нежилыми, и складывалось ощущение, что все люди, блуждающие по улицам этой ночью, — просто переселенцы с другой планеты, едва-едва выгрузившиеся из космолетов, чтобы выбрать себе в мертвом, на века забытом, затерянном в космосе городе подходящую квартиру и жить.
Жить себе поживать и строить, строить, строить этот город.
Словно в такт моим расслабленным мыслям, за углом соткался из воздуха башенный кран. Спасаясь от дневной жары или второпях добивая план, вокруг него толклись рабочие. Кран неторопливо перемещал в фиалковом небе балку.
— Выше, выше, Семен. Царапаешь! — орал снизу маленький толстый человечек в ярко-салатовой защитной каске. Его слова доплывали до меня медленно и тягуче, совершенно теряя по дороге смысл.
В моем мозгу вдруг неторопливо проявилась картинка: Муравьев, зажмурившись, стреляет из пальца куда-то в брюхо воображаемого саломарца. А сквозь нее стала все явственнее проступать другая: мертвое тело саломарского дипломата… с дыркой в голове… иссеченные асфальтом щупальца.
— Выше, выше, — мысленно повторил я, медленно заваливаясь на каучуковую плитку мостовой, и потерял сознание.

* * *

Я очнулся от того, что мама махала у меня перед носом крошечным пузырьком с аммерским маслом, а у нее за спиной по комнате металась Хлоя.
Попытка оторвать голову от подушки оказалась бесполезной. Отыграв у головной боли шесть с половиной сантиметров над уровнем постели, я прохрипел: «Сигарету…» — и снова рухнул. Казалось, что черепную коробку сначала очистили от ее изрядно заплесневелого содержания, а потом попросту залили бетоном.
Мама сунула мне в рот зажженную сигарету, и через две или три затяжки настолько полегчало, что я сел на кровати и, стараясь не делать резких движений, поинтересовался, что происходит.
— Отравление, — бодро сказала мама, и ее настоящее волнение обо мне выдавали только растерянные глаза и расстегнутая сережка в правом ухе. — Брут принес тебя домой в половине четвертого. Он, знаешь ли, плохой носильщик. А оба ваших мобильника еще прежде приказали долго жить, поскольку даже хороший телефон иногда нуждается в зарядке. Ты, я понимаю, был нездоров. Но Брут, он же дипломат, он должен всегда оставаться на связи. Вот ему и пришлось нести тебя до самого дома, благо вы отошли не слишком далеко. Вызвали доктора Маркова, но он ничего не обнаружил. Я немного попытала каленым железом твоего дядюшку, — мама с вымученной улыбкой посмотрела на идеально накрашенные ногти, — и он выложил мне всю историю. А поскольку я тоже не такая глупая, как хочу казаться, и имею диплом медицинской академии — я высказала свое предположение, и, похоже, оно подтверждается.
— Значит, я отравился, когда пилил голову этому склизкому господину, а последствия операции проявились только ночью?
— Вроде того. По моей настоятельной просьбе твой дядя позвонил профессору Муравьеву, поскольку тот, как-никак, биолог и исследовал саломарцев. И тот честно удивился, что ты еще жив и вообще смог дойти до Насяева. Каково же будет его изумление, когда я скажу ему, что ты еще и в сознание пришел. Ты получил хорошую дозу отравляющих веществ неземного происхождения, но я ни за что не скажу тебе, что тебя спасло, потому что иначе мне придется взять обратно километры нравоучений за последние восемнадцать лет…
— Да ты что?! Это то, о чем я думаю? — Я попытался изобразить на лице язвительно-торжествующую ухмылку, на что мой мозг мгновенно ответил резкой стреляющей болью в правом виске.
— Именно. Я всегда говорила, что ты слишком много куришь, но никак не ожидала, что когда-нибудь это спасет тебе жизнь…
Мама запнулась на полуслове, закрыла лицо руками, прошептала: «Как же я за тебя волновалась», а потом резко нагнулась над кроватью и прижала меня к себе. Она так делала лишь четыре раза за всю мою жизнь, и это значило, что угроза, несмотря на то, каким жизнерадостным тоном мне о ней сообщили, была очень серьезной. Я молча погладил маму по спине и со всей возможной в данной ситуации сыновней нежностью поцеловал ее вечно двадцатипятилетнюю красивую руку.
В дальнем углу комнаты раздалось нервное покашливание Хлои. Мама обернулась к ней. Я ожидал, что маман глянет на это бестактное существо одним из своих убийственных взоров и Хлоя рассыплется в крошечную горку теплого пепла. Но мама милостиво подозвала ее и уступила место у моего изголовья. Так, подумалось мне, обложили.
Хлоя доверительно взяла меня за руку. Ее ледяные пальцы мелко дрожали.
— Ферро, — голос девушки был таким тихим, что я с трудом разбирал слова, — Ферро, я уверена, ты знаешь, где он. Даже если ты обещал ему ничего мне не говорить, скажи. Мне кажется, случилось что-то плохое. Пожалуйста, Носферату, я очень тебя прошу. Может быть, у нас осталось всего несколько минут, чтобы спасти его…
Я поскреб подбородок и вдруг понял, что он изрядно оброс.
— Который час? — спросил я. Хлоя сунула мне под нос свои маленькие серебряные часики.
— Пять.
— Пять или семнадцать? — переспросил я, уже догадываясь об ответе, и попытался встать.
— Семнадцать, — хором ответили мама и Хлоя.
— Тогда ты права, пора спасать твоего мужа, потому что согласно графику он должен быть здесь и подавать мне куриный бульон, — попытался пошутить я, в который раз дернув одеяло, но пораженная моими словами Хлоя плотно прижала его бедром к кровати. Я мысленно помянул Магдолу Райс, Хлоину мать, и, пошатываясь, поднялся с одра, уже не пытаясь прикрыться одеялом. В конце концов, утешал я себя, мама — это мама, а на Хлое я даже подумывал жениться. Да и, полагаю, обе дамы уж точно не впервые видят голого мужика.
Но их реакция поразила меня до глубины души. Ни одна не смутилась, не отвернулась и даже не удивилась. После пары секунд замешательства Хлоя фыркнула и захихикала, я обиженно посмотрел на маму. Она тоже смеялась, несмотря на то, что должна была бы хотя бы для приличия выразить уважение к гениталиям собственного сына.
— Тридцать два года живу и не знал, что это выглядит так смешно. — Я ни разу в жизни не чувствовал себя таким оскорбленным и униженным и ничего не мог поделать. Моя обида еще сильнее рассмешила их, и Хлоя уже задыхалась от хохота.
— Да нет, Ферро, — сквозь смех сказала мама, — тридцать два года все было очень даже ничего. Но сейчас это что-то, — и она снова захихикала.
Придерживаясь за стену, я решительно, насколько позволяла моя слабость, подошел к шкафу, распахнул дверцу и глянул в зеркало. То, что я там увидел, превзошло все мои ожидания.
Я с ног до головы был сплошь покрыт темными красными пятнами, и это была не благородная расцветка леопарда, а ровные винного цвета кружочки, будто бы срисованные на мое туловище с неизвестного полотна Кандинского. И если не украшенное кружками лицо не производило особого комического впечатления, то ноги, грудь, плечи и даже задница напоминали дымковскую игрушку. Под нервное хихиканье моих дам я с минуту смотрел на себя. А потом что-то согнуло меня пополам, я закрыл лицо руками и смеялся до слез, пока ноги окончательно не отказали мне и я не рухнул на пол. Все еще лежа на полу и содрогаясь от смеха, я за рукав стащил с вешалки первую попавшуюся рубашку и натянул ее на плечи.
Вместе с одеждой словно по мановению волшебной палочки вернулось понимание ситуации, я грозно глянул на женщин и, собрав все силы, сурово гаркнул:
— Вышли обе. — Ни та, ни другая никогда в своей жизни с таким хамством не сталкивались, поэтому замерли, как два напуганных кролика, и сразу перестали смеяться. — Через две минуты я спущусь. Чтобы такси стояло у дома, босоножки застегнуты, прически поправлены, губы накрашены, и чтоб мне ни секунды не пришлось ждать, поскольку мы едем спасать твоего, — я бросил на Хлою грозный взгляд, — драгоценного мужа.
Моих прекрасных леди как ветром сдуло. Я тяжело поднялся с пола, кое-как натянул на себя темно-синюю летнюю пару, вдел ноги в мои самые счастливые туфли, рассовал по карманам телефон, диктофон, прихваченный из стола дяди Кати запасной переводчик, кое-какие документы, на всякий случай повесил на шею саломарский амулет — вдруг это не сигареты, а побрякушка консула вытащила меня с того света? — и, едва держась на ногах, выполз в коридор.
Перед глазами сразу поплыло, колени начали подгибаться и слабеть. Я уцепился за перила, слепо перебирая по ним руками, спустился по лестнице в холл, нашарил на столике сигареты и закурил. Сигареты были мамины, слишком легкие и к тому же мятные, но в голове прояснилось. Я поискал глазами заветную пачку «своих», проверил и, решив, что восьми сигарет мне явно будет мало, взял в шкафчике на кухне еще две пачки, на случай, если Юла захватил саломарский десант и мне придется и им тоже отпиливать головы.
На крыльце с круглыми от шока глазами ждала моя рота. Мама даже надела туфли без каблука и забрала волосы, что означало боевую готовность номер один. Я махнул рукой, знаменуя начало спецоперации, и дамы быстро попрыгали в такси.
— В космопорт, третий грузовой терминал, — приказал я. Машина рванула с места, словно водитель в любой момент был готов вместе с нами составить ряды противосаломарской дружины.
Выловив из правого кармана пиджака телефон, я набрал номер Евстафьева. Голос у Михи был уставшим и неживым.
— Алло, — прохрипел он, — старший дежурный Евстафьев.
— Это Носферату Шатов, — юбилейным голосом проговорил я. — Сколько часов на дежурстве?
— Двадцать восемь, — невесело отозвался Миха. — Два сменщика лежат, один с сальмонеллезом, второй — с ангиной. У обоих температура сорок, так что у меня впереди еще часов пять, не меньше.
— Сочувствую, парень, — сказал я и честно ему сочувствовал. Что значат мои дымковские пятна на причинном месте по сравнению с такими нагрузками на обычного среднестатистического российского человека, в котором от супермена только гипертрофированная ответственность и любовь к работе. — Слушай, Мих, я к тебе вчера человечка присылал, ты его отправил?
— Обижаешь, — гордо отозвался Евстафьев. — В лучшем виде. В коробке от домашнего кинотеатра, хотя по поведению твой помощник больше напоминает цирк. Погрузили под моим руководством, не помяли.
— А скажи-ка мне, друг, тот транспорт, которым отправили, уже вернулся?
— Часа четыре как вернулся. Но ящика в малом грузовом не было. Похоже, остался твой парень еще на денек погостить. Я бы тоже остался, — с грустью добавил Евстафьев, и в его голосе прозвучала такая тоска и усталость, что мне даже стало стыдно того, что я собирался сделать.
— Мих, встреть нас у третьего терминала, покажи груз, а? Я полностью уверен, что парень должен был прибыть тем же транспортом. Не случилось ли чего…
— Ладно, подъезжайте, но постоите немного. У меня с Большой Нереиды через три минуты «Элен» триста восемьдесят шестой прибывает. Разрулю там все и выйду к вам.
— Договорились, ждем. — Я не успел закончить фразы, в трубке раздались мерные гудки.
Мама и Хлоя напряженно вслушивались в разговор, и в зеркале заднего обзора я видел их бледные серьезные лица.
Шофер за всю дорогу не проронил ни слова. Таксисты вообще народ понятливый. Наш водила быстро смекнул, что дело серьезное, а я не на шутку грозен, и молчал, остекленело пялясь на дорогу.
У третьего терминала прохаживались человек семь охраны. Обычно, когда я заходил навестить Миху, здесь было не так людно. Видимо, с Большой Нереиды прилетело что-то действительно ценное. В просветы между боксами можно было понаблюдать, как разгружают «Элен». На двух погрузчиках подвезли контейнер и сыпали туда содержимое большого грузового отсека — полезные Земле нереитские ископаемые. В воздух поднялось облако сиреневой пыли. И словно Мерлин, суровый и неторопливый, откуда-то из облака появился Евстафьев. Его светлые волосы покрывал слой фиолетовой трухи, лицо выглядело гипсовой маской. За ним на иссиня-черном жаростойком асфальте оставались пыльные розоватые следы.
— Я же говорил, не разгружать пока большой отсек. У нас ископаемые еще с «Ампера» не сняты. Так нет… Привет. — Евстафьев протянул мне пыльную руку. — Чертова работа.
Миха заметил маму и Хлою, мгновенно изменился в лице и принял классическую донжуанскую стойку.
— Дамы, — промурлыкал он мягким баритоном. — Саломея Ясоновна! — Миха подошел к маме и жадно поцеловал благосклонно протянутую руку.
Мы с Евстафьевым вместе играли во дворе, когда ему было шесть, а мне едва четыре, поэтому мою маман Миха почитает своей второй матерью и при каждой встрече принимается лобзать.
— Хлоя, — со смехом сказала мама и стрельнула глазами в сторону медленно краснеющей грианки. Хлоя стыдливо опустила ресницы, а Евстафьев принялся покрывать поцелуями и ее конечности, мурлыча по-французски о том, как он аншантэ, то бишь очарован, и как рад состоявшемуся знакомству.
Обожаю за это Миху. Я часами могу смотреть на то, как он обрабатывает женщин, причем без всякого намека на интим. Просто обвораживает.
Вот и сейчас. У него физиономия в фиолетовой пыли, он на смене уже двадцать восемь часов. Двадцать секунд знаком с женщиной, которая приехала спасать собственного мужа, а она уже готова пойти с ним поужинать. Мама еще больше меня при каждом удобном случае наслаждается Михиным мастерством, поэтому брать быка за рога пришлось мне.
— Евстафьев, сворачивай казановью лавочку. Веди нас, Вергилий, показывай груз с Саломары.
Хлоя грозно глянула на меня, выдернула у Михи руку и зашагала вдоль бокса.
— Грианка, — сказал я Мишке сочувственно, но так громко, чтобы слышала Хлоя, — к тому же замужем.
— Идиот, к тому же не лечишься, — не оборачиваясь, отозвалась она.
Миха обогнал ее и махнул рукой в сторону уезжающих погрузчиков.
— Подходите к тому боксу. Восемнадцатому. Я пока с поста вам большую дверь подниму.

* * *

Миха оставил нас в боксе среди тонны ящиков и коробок. И мы в шесть рук и шесть глаз бодро перелопатили все, куда мог уместиться Юлий, даже если предположить, что обратно с Саломары он полетел в разобранном виде. Но с Саломары не прибыло ничего, что хоть отдаленно напоминало бы Юла.
Миха вернулся через час, умытый и бодрый, с красными, лихорадочно блестящими от усталости глазами. Мы втроем сидели спина к спине на коробке из-под аммерской керамики и обреченно курили.
Евстафьев покорно примостился рядом со мной, зажав сложенные ладони между коленей, и, сочувственно заглянув мне в лицо, украдкой покосился на Хлою.
Силы меня оставили абсолютно. По сравнению со мной выжатый лимон был сочным арбузом. За отсутствием сил я собрал в кулак оставшуюся волю и заговорил:
— Мих, давай по порядку. Как ты его вчера отправлял, в какой таре, каким транспортом, в каком отсеке?
Мишка потер переносицу и задумался, припоминая:
— Я отправил его «Ампером», в коробке из плотного картона, кажется, белой с синим, для удобства — большим грузовым отсеком, чтобы другим грузом не придавило…
— А что, — уже не на шутку встревоженный, спросил я, — большой до Саломары порожняком идет?
— Ну да, — закивал Евстафьев. Мама и Хлоя подняли головы и с ужасом смотрели на него. — Его только на Саломаре сырьем загружают.
— А вы занесли в программу автопилота информацию, что погрузили в большой человека?
— В программу не занес, конечно. Рейсы на Саломару в основном на операторах висят. Там гиперпространственный канал плывет. Автопилот с таким количеством нештатки не справляется, компьютеры на матюках и ломе летать не умеют. — Евстафьев попытался усмехнуться, но только устало поморщился. — Так что автопилоту эта информация была без надобности, все равно сажать и разгружать оператору. Он участвовал в погрузке, да и на Саломаре должен же был его выпустить… — неуверенно пробормотал Миха.
— Юл мог сам покинуть транспортник на Саломаре, а потом вернуться в него, не будучи замеченным?
— Вполне, — Евстафьев потер указательным пальцем переносицу. — Там есть внутренняя лестница и дверь в малый грузовой отсек, а оттуда ваш человек мог свободно выйти наружу…
— Он в грузовом, — выдохнула Хлоя, выбежала из бокса и заметалась в дверях.
— «Ампер» еще не разгружали! — крикнул ей вслед Миха.
— Разгрузим, — отважно заявила мама, бросая тоскливый взгляд на маникюр.

* * *

Мишка не присоединился к нам. И я не вправе был на него обижаться. Человек смертельно хотел спать, и я постыдился просить его разгружать камень за камнем пять тонн какого-то очень засекреченного саломарского топлива, даже название которого простым смертным не разрешается знать.
Евстафьев предлагал сперва подразгрести маленьким вокзальным экскаватором, но мы решили, что опасность повредить ковшом то, что еще сохранилось от Юлия, слишком велика.
Картина, которую мы собой представляли, была непостижима для человеческого разума. Камни, теплые и жирные на ощупь, оставляли на пальцах толстый слой вещества, по цвету и консистенции похожего на мазут, а по запаху на смесь солидола с ревеневым вареньем. Хлоя все время плакала и вытирала лицо руками, поэтому была самой черной. На мамином лице одиноко красовалась черная жирная полоса, оставленная большим пальцем правой руки, которой она откинула со лба выбившуюся прядь волос. Вся одежда была перепачкана. Мы скрюченными пальцами выковыривали камни из груды и, не глядя, бросали в подогнанный специально для нас контейнер. Солнце за день накалило асфальт, и теперь, вечером, он щедро отдавал накопленное тепло. Воздух шевелился от жара. Голова кружилась, отчаянно не хватало кислорода. Чтобы не потерять сознание, я прибег к моему излюбленному методу достижения личной нирваны — постоянно курил и, думая о себе в третьем лице, сочинял статью обо всем происходящем, мысленно подбирая ракурсы для фотографии на первую полосу. Надо сказать, статейка получалась презабавная. Я уже достраивал в мозгу последний абзац, когда почувствовал под рукой не очередной камень, а край металлического ящика.
Мы втроем бросились раскидывать булыжники вокруг моей находки и бодро, словно последних четырех часов таскания камней и не было, раскопали изрядно помятое жилище Юлия.
Он жизнерадостно командовал нами из-под крышки, пока в конце концов мы ломом не отодрали одну из стенок ящика. Юл предстал перед нами во всей красе, в белом костюме, светло-коричневых ботинках и белоснежной, слегка помятой шляпе.
Хлоя бросилась к нему и, крепко обняв и приникнув черным лицом к девственно-белой груди, обругала.
— Эх вы, — покачал головой Юлий, — грузчики. Я уже в спящий режим собирался уходить. Думаю, разгрузят меня к этой самой матери вместе с ископаемыми и пришлют тебе, жена моя, бренный микрочип в коробочке из-под банановой жвачки. Ладно хоть я на Саломаре ящик сменил, вытряхнул там кое-что из гуманитарной помощи, а то откопали бы вы меня в ошметках картона. Мне в этой таре из-под кинотеатра еще при старте локоть помяло, а я только что, извините за выражение, эпидермис новый поставил на правую руку. Предыдущий мне Хлоя прокусила…
— И спрашивать не буду, в каких обстоятельствах, — перебил я, вытирая пот со лба рукавом пиджака и смутно чувствуя, что ни пиджак, ни лоб от этого чище не стали. — Ты лучше скажи мне, умник, почему ты не перешел в малый отсек. Или ты думал, что «Ампер» и туда и обратно порожняком катается?
Юлий отвел глаза, поднял подбородок и не удостоил меня ответом. А вот Хлоя, все еще прижимаясь к груди Юла, повернула ко мне рассерженное и перепачканное лицо и прошипела:
— Носферату! Еще раз из-за тебя моему мужу будет грозить опасность, и я отрежу тебе голову и вобью кол в сердце.
Я собрался ответить ей что-нибудь едкое, но не успел произнести ни слова. Из-за угла ангара в компании Михи появилась женщина в синем форменном костюме и маленькой белой шляпке. Ее идеальные белоснежные перчатки резко контрастировали с перепачканной рукой Евстафьева, который явно ждал момента, чтобы взять ее за руку, и потому держался подозрительно близко. В ней не было ничего примечательного, кроме этих безукоризненных перчаток и шляпки. Высокая молодая женщина с русыми волосами, среднестатистической фигурой и более чем низкой волоокостью. Судя по ее резкой решительной походке, и взор у незнакомки в синем должен был быть острым и строгим. Но один только взгляд на нее заставил меня замолчать, а это что-нибудь да значило. Ситуации, в которых я собирался что-то сказать и не сказал, легко пересчитать по пальцам.
Она медленно проходила мимо нас. Евстафьев многозначительно указал на незнакомку глазами, подмигнул мне и продолжил разговор. А я промолчал. Я просто стоял, как громом пораженный, и чувствовал, что сейчас мимо меня проходит моя судьба. И я не осмелюсь даже протянуть руку, чтобы дотронуться до нее.
В этот момент я почувствовал прикосновение к моему плечу и пришел в себя.
— Смотри на меня, когда я с тобой ругаюсь, Шатов! — завопила Хлоя и резко, с неженской силой развернула меня лицом к себе.
— Женщина, — рявкнул я, вновь мгновенно теряя душевное равновесие, но на этот раз от ужасной, чудовищной ярости, какую я испытывал едва ли пару раз в своей жизни, — если когда-нибудь кому-нибудь будет позволено мной вертеть, я сообщу этому счастливцу письменно. Ты получала такое извещение?! Нет?! Следовательно, попрошу убрать руки в карманы и ждать восьмого марта, когда я в качестве подарка прощу тебе твою крайне необдуманную выходку!
Я гремел, подобно разгневанному древнему божеству, и разве что не метал молнии. И было от чего. Дело в том, что я с младенчества мгновенно выхожу из себя, стоит только кому-нибудь повернуть меня за плечи. И надо же было бедной старушке Хлое выбрать для своего негодования такую взрывоопасную форму. Я рвал и метал, извергая на нее, ее драгоценного мужа и всю Гриану потоки самых изощренных ироничных тирад. Сквозь мою персону поперла оскорбленная мировая душа, а я, подобно розановской пифии, восседал на треножнике и лишь повторял за вселенским разумом витиеватые словеса, полные негодования и праведного гнева.
Когда я наконец сумел взять себя в руки, Хлоя выглядела побледневшей и значительно уменьшившейся в размерах, мама смотрела на меня с легкой укоризной, а Юлий давился от смеха. По всей видимости, он все-таки еще не был в достаточной мере человеком, и наслаждение хорошим метким выражением перевешивало чувство солидарности с супругой. Я ощутил легкую досаду, мысленно пару раз символически пнул себя за несдержанность и тут боковым зрением увидел Ее. Совсем рядом. В нескольких шагах.
Я через силу повернул голову и, собрав все мое мужество, с вызовом глянул ей в лицо. Незнакомка в белоснежной шляпке строго посмотрела на меня серыми как сталь глазами, приподняла брови. Потом ее губы изогнулись, она прижала к лицу перчатку и рассмеялась. Она смеялась до слез, махала ручкой, словно умоляя перестать давать пищу ее смеху, но безудержное веселье одолевало, и она сгибалась пополам, стараясь перехватить смех где-то в районе солнечного сплетения. Через минуту-другую Юлий, а потом Евстафьев, и Хлоя, и даже моя собственная маман принялись покатываться со смеху. Я почувствовал себя дураком.
Я просто стоял и смотрел ей в глаза, стараясь понять, за что небеса послали мне такое испытание. Причем второй раз за сутки. Я, Носферату Шатов, красавец-мужчина в полном расцвете сил, должен стоять и смотреть, как надо мной насмехается целый табун. Я подумал, что любую другую женщину я морально задушил бы на месте. Но не ее. А потом я представил, что бы сделал на ее месте я, и понял, что все не так уж плохо. Словно перехватив мои мысли, незнакомка перестала смеяться, еще слегка всхлипывая, промокнула глаза платком, отчетливо и серьезно выговорила: «Извините», а потом быстрым и решительным шагом, взяв под руку засиявшего от удовольствия Миху, удалилась в сторону центрального терминала.
Я оглядел свою команду. Две перемазанные и растрепанные дамы, прикинутый под прифрантившегося гангстера подросток и я, предводитель войска, Аника-воин, повелитель баб. Я властно махнул рукой и, картинно обернувшись, со всей невозмутимостью бросил через плечо:
— Ладно, шапито, пошли хоть пообедаем…
Не успел я закончить фразу, как у меня в кармане зазвонил телефон. Уже с первых нот «Наша служба и опасна и трудна» я понял: прогнило что-то в датском королевстве моей семьи. Это был дядя Брутя.
— Саля? — встревоженным голосом спросил он. — Саля, что с Ферро, он пришел в себя?
— Дядя Бруть, это Ферро, и в себе как никогда, — ответил я бодрым голосом.
— Носферату, слава богу, ты уже в сознании. Я не знал, что мне с ним делать. Он пришел два часа назад, но я не знаю, сколько еще смогу его удерживать. Ты дома? Ты способен приехать?
«Вечный бой, покой нам только снится…» — услужливо подсказал внутренний голос. По всей видимости, дядя действительно был в шоке. Возможно, время, проведенное в одном помещении с нашим, как я убедился, довольно ядовитым саломарским другом, все более подтачивало его физиологическое и психическое здоровье.
— Я в космопорте. Мама со мной, — сказал я как можно отчетливее. — Успокойся и скажи мне, кто пришел и почему ты его не отпускаешь?
В голосе бывалого дипломата Брута Шатова звучала паника.
— Муравьев! — прокричал в трубку мой до недавнего времени выдержанный и невозмутимый дядя. — Он пришел два часа назад. Сказал, что не может усидеть дома, что его мучает совесть. Он собирается пойти в полицию, а потом рассказать все газетчикам. Он полагает, что ты захочешь опубликовать его историю первым. А еще он все время рвется посмотреть на дело рук своих. Вдруг он увидит тело Раранны и у него случится срыв? Ферро, этого нельзя допустить! Ты понимаешь, что может произойти?!
Я понял, что обед откладывается на неопределенное время, возможно, вместе с ужином, а мою чудовищную слабость и прочие неприятные последствия отравления я могу засунуть себе глубоко во внутренний мир. По счастью, я один из тех, в чьем мозгу предусмотрена особая автозамена. И вместо традиционного «О нет! Мы все умрем!» с языка слетает «Вам повезло, вашу мать! Я знаю, что делать». А если не знаю сам, то знаю того, кто может знать, в какой стороне выход, или может знать того, кто точно знает. В общем, превосходная система самозащиты тотчас отыскала в памяти имя того, кто «может знать».
— Так, дядя Брутя, — скомандовал я, собираясь с мыслями. — Держи профессора до моего звонка. Сядьте в кабинете, плотно закройте дверь в гостиную и обязательно выкурите по трубочке. Это пойдет на пользу и тебе, и профессору. Порасспроси его о редких видах каких-нибудь экзотических животных. Крепись, еду. Конец связи.
Мой бодрый голос произвел некоторое успокаивающее действие, дядя Брутя пообещал крепиться и сделать все возможное.
Я обернулся к выстроившейся у меня за плечом «армии спасения Юла» и первой поманил в сторону маму:
— Позвони доктору Маркову, соври что-нибудь правдоподобно-медицинское об источнике и причине моего отравления, после чего отправляйся к дяде Бруте и дождись доктора. Клади Брута в стационар, и пусть под присмотром медсестры курит по очереди все свои трубки. Выбери у него в кабинете пару пачек табака покрепче. Судя по его психологическому состоянию, он уже изрядно надышался ароматами своего дохлого инопланетного коллеги. Пока будешь ждать «Скорую», если получится, сфотографируй мне покрупнее щупальца консула и… брюхо. Но только умоляю, не трогай тело. Что на виду, то и сфотографируй. Купи по дороге медицинскую маску, перчатки и постарайся сама не надышаться. И позвони, как будете в больнице.
Мама молча кивнула и побежала к выходу из терминала.
— Юлий, домой отпустить не могу. Жди меня на выезде из космопорта. По дороге продемонстрируешь улов. Ничего лишнего, только факты. И я надеюсь, что это будут очень весомые факты…
Хлоя попыталась выразить на своем лице возмущение, но образ оскорбленного великого божества, видимо, еще стоял перед ее мысленным взором, потому что она не только промолчала, но и смиренно опустила глаза.
— Хлоя, едешь домой и готовишь мужу праздничный ужин часам к десяти-одиннадцати, раньше, я думаю, не надо. Распорядок ясен?
Не дожидаясь ответа, я развернулся и побежал в ту сторону, куда несколько минут назад удалилась женщина моей мечты об руку с Михой, и, что самое поразительное, нагнать я хотел именно Евстафьева.
Он уже попрощался со своей спутницей и теперь, усталый и ссутулившийся, шел мне навстречу, душераздирающе зевая.
— Шатов, ты смерти моей желаешь? — тоскливо заявил он. — Я по глазам вижу, что тебе опять что-то нужно. Шиш. Я хочу спать. А когда я хочу спать, я забываю о старой дружбе.
— Мишань, я вообще просто собирался сказать тебе огроменное спасибо. С меня пузырь хорошего коньяка.
Я отмерил ладонями в воздухе предполагаемые размеры сосуда с живительной влагой. Мишка просветлел лицом и попытался улыбнуться.
— А еще я хотел спросить, не встречал ли кто-нибудь ближайшие дни груз с Саломары? Или, может, кто справочки наводил? — вкрадчиво поинтересовался я.
— Упырь ты, Носферату, таким и останешься, — вздохнул Миха. — Ну, наводил, правда, не скажу, точно ли насчет Саломары. И, честно говоря, день что-то не запомнился. Может, в день прилета саломарского груза, а может, и на следующий. Часов в десять утра приходил мужичок с пряничной рожицей, спрашивал, где располагаются грузы с беспилотников, ручная кладь, говорит, сумки, посылки, корзинки, аквариумы. Я еще подумал, что мужик с катушек съехал, что ему могли беспилотным прислать в аквариуме, разве что аммерское масло контрабандой…
— Спасибо, Мишань. — Я потряс Евстафьева за плечо, насколько позволяли изрядно растраченные за недолгую болезнь силы. — Я тебе за такие хорошие новости доброшу к коньячку чего-нибудь вкусненького.
— Но не меньше вагона, — монотонно пошутил Мишка и пошел мимо меня к зданию для персонала.
Значит, профессор Насяев встречал-таки нашего консула. А как недоумение отыграл — Щепкин, артист больших и малых академических театров. Встречал консула и, возможно, заранее обсудил с ним спектакль, разыгравшийся поздно вечером. Да что там, если учесть дядину радиограмму с неверными сведениями, консул и профессор обговорили все задолго до прилета Раранны на Землю. Только вот дипломат не знал, чем для него закончится это представление. Но зачем? Зачем они разыграли эту комедию, зачем Насяеву было убивать саломарца, который в первый раз прилетел на Землю? Или, возможно, Насяев не ожидал, что его вспыльчивый друг убьет высокого гостя?
Тут в моей голове замаячило смутное ощущение, что я что-то знаю, что-то важное, до чего я дошел вчера, но из-за проклятого обморока начисто выбросил из головы. Точно, выше. Муравьев, пытаясь восстановить события той ночи, целился воображаемому саломарцу куда-то в пупок (надо все-таки спросить, есть ли у саломарцев пупки), а у многоуважаемого консула была отчетливая дырка в башке. А башка эта находилась в тот момент почти на метр выше, чем могла бы попасть пуля Муравьева, выпущенная в той позе, какую он нам продемонстрировал. По словам Муравьева, он стрелял только один раз. Эх, надо бы глянуть на тело, пошарить в щупальцах, вторую дырочку поискать… Да и с самими щупальцами что-то не так…
Я отчаянно потер нывшие от головной боли виски. Из-за угла терминала высунулся Юлий и пронзительно свистнул.
— Шеф, ну мы едем или я в парк? — заорал мой помощник и постучал по часам.
Времени действительно не было. Ладно, пусть органы разбираются. Эх, живут люди и не знают, какой сюрприз им приготовила в моем лице отечественная журналистика.
Юлий ждал меня, распахнув дверцу своего «Фольксвагена». Он упорно предпочитал автомобили ретро, а «Фольксвагены» любил беззаветно и преданно, словно их собирали с ним в один день на одном заводе.
— Куда? — бодро спросил он.
— Сначала домой, — выдохнул я. — В таком виде даже в забой стыдно. А мне предстоит один наисложнейший разговор.
До дома на машине было буквально несколько минут. Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, пытаясь усилием воли выудить из серого марева головной боли хоть одну из здравых идей. Юлий не тревожил меня, и на каких-то пару минут я выключился, так что даже успел зацепить кусочек какого-то чрезвычайно захватывающего сна, в котором фигурировала скудно одетая сероглазая незнакомка в белоснежных перчатках.
Однако сменить одежду быстро не удалось. В дверях меня встретила Марта. Видимо, мой перепачканный и измотанный вид не слишком ее тронул, потому что старушка накинулась на меня едва ли не с кулаками.
— Я не могу этого видеть! — воскликнула она. — Дас ист унатриклих. Я не могу смотреть, как мучается бедное животное. Вы что-то сделали с ним! Теперь сделайте цурюк… обратно! Иначе я больше не работаю тут. Я не могу быть в доме, где мучают такой маленький собак!
Она ругалась еще минут пять: ровно столько мне понадобилось, чтобы схватить в своей комнате чистые брюки и рубашку, запихнуть их в сумку, бросить сверху пару пачек сигарет и, подхватив корзинку с фокстерьером, пулей вылететь из дома. В дверях я клятвенно заверил домработницу, что приложу все усилия, чтобы спасти жизнь «маленький собак». Я с трудом оторвал от пола корзинку с псом, который даже не пошевелился, когда я зацепился этой неподъемной ношей за угол входной двери.
— Куда теперь, шеф? — спросил Юл насмешливо, косясь на корзинку, которую я забросил на заднее сиденье. Экзи попытался поднять голову, но ограничился тоскливым вздохом.
— К Отто, в штаб, — скомандовал я, прикидывая, как выполнить данное Марте обещание. О причинах болезни Экзи догадаться труда не составило. Поганец все-таки успел вцепиться в щупальце саломарского консула, когда я выгружал покойного дипломата из аквариума на стол для осмотра. Можно было заскочить в аптеку и попросить там какой-нибудь препарат с никотином и заставить бобика накатить пару капсул или сделать укол в его лохматый зад. Но как-то некстати вспомнилось, что капля никотина убивает лошадь. Я с сомнением посмотрел на совершенно нелошадиные пропорции фокстерьера и отказался от мысли поиграть в ветеринара. Потому что — случись что — дядя останется без собаки, а я без очень хорошей домработницы. В голову лезли самые сумасшедшие способы излечения Экзи, так что я всерьез засомневался, не добрался ли саломарский яд до моих серых мозговых клеточек. Понятно, что нет ничего невозможного для человека с интеллектом. Можно и зайца научить курить. Но Экзи…
Я вытянул из пачки сигарету и задымил. Юлий предпочел не задавать вопросов.
Однако через пару минут выдержка изменила ему, и мой помощник принялся искоса поглядывать на меня, ожидая приказания «выкладывать». Ему стоило огромных усилий так долго держать рот закрытым, а в глазах уже появилось обиженное выражение, какое, возможно, было на лице моего далекого предка, приволокшего из лесу в одиночку добытого мамонта и обнаружившего, что все племя уже сыто посапывает, нажевавшись какой-то растительной дряни.
— Ну?! — наконец веско произнес он. Но я прикрыл глаза и сделал вид, что не услышал столь непочтительного обращения.
— Я что, на курорт туда мотался или как? Ты, в конце концов, хочешь узнать, на что потратил твои кровно заработанные за последние десять лет? — нетерпеливо спросил он, уничтожая меня взглядом.
— Дороговато что-то выходит. Ты там на Саломаре что, остров купил?
Юлий обиженно фыркнул и резко вывернул руль, решив сгоряча обогнать какую-то иномарку. Я больно впечатался плечом в дверцу.
— Слушай, не надо только вот этого, — заныл я, потирая ушибленную руку. — Я, между прочим, еще пару часов назад голову от подушки был не в силах оторвать. Потом ради твоей персоны перекидал тонну какой-то сугубо полезной ерунды. Держусь только силой воли да брючным ремнем…
— Шатов, ты что ж это… жалуешься?!
На симметричном лице Юла появилось такое надменно-высокомерное выражение, что я не смог сдержать улыбки. Это абсолютно свело на нет эффект от моей мастерски отыгранной тирады. Юлий облегченно рассмеялся и хлопнул меня по плечу, от чего по всему телу прокатилась неприятная волна, затихшая где-то в мозгу резким всплеском боли. Вцепившись пальцами в пуговицу пиджака, я заставил себя разжать челюсти и произнести: «Рассказывай». Юл мгновенно вывалил из карманов прямо мне на и без того не слишком чистые после разгрузки брюки какие-то тошнотворного вида мотки, усеянные ракушками и минеральными образованиями, которые язык не поворачивался назвать камнями.
— Вот! — торжественно заключил Юлий.
— Что «вот»? — переспросил я, косясь на лежащие на моих коленях связки ракушек.
— Книги, — с досадой объявил он. — Специально для тебя спер. Они там как раз на площади кого-то на костре жгли…
Видимо, от боли, общего переутомления и неприглядного вида саломарских летописей у меня разыгралась ксенофобия: перед глазами в мгновение ока предстали осьминогопауки, жарившие на огне мясо белых гуманоидных братьев. И без того не успевшая в достаточной степени развиться приязнь к саломарцам совершенно сошла на нет. Видимо, эти сложные чувства отчетливо отразились на моем бледном челе, так как Юлий поспешно заверил меня, что это было вовсе не то, о чем я подумал. И я в очередной раз удивился, как быстро не только людей, но и живущих рядом с ними остальных разумных существ поражает вирус непомерной самонадеянности, позволяющий им полагать, что они способны угадывать мысли других.
— Там просто очень, так скажем, своеобразное правосудие, — проговорил Юлий. — У них, если вина не доказана, применяется особая ритуальная процедура. У обвиняемого с шеи срезают какую-то штуковину, скорее всего, амулет, и бросают в огонь. И, если саломарец невиновен, должен явиться невидимый бог и погасить пламя. Или отсечь саломарцу что-нибудь лишнее, например голову, если обвиняемый этого самого невидимого бога разозлил.
— Ну и? — спросил я, чтоб не затягивать интригующую паузу.
— Потушил! — резюмировал Юл. — Н-да, в нашей системе правосудия их невидимый бог чувствовал бы себя крайне неуютно…
— И где ж ты все это выяснил? У саломарцев на площади спросил? — скептически заметил я, не слишком доверяя басням Юла, который, пользуясь тем, что проверить и опровергнуть его некому, мог и приукрасить свой рассказ до степени мистерии. Такая совершенно несвойственная андроидам бойкость фантазии за ним замечалась давно. Но в этот раз, видимо, Юл проявил недюжинную ответственность и передал все без преувеличений, поэтому обиделся.
— Так я ж тебе показываю. — Он снова тряхнул гроздью ракушек и сердито глянул на меня, не переставая краем глаза следить за дорогой, а левой рукой уверенно держать руль, так что машина с удивительным изяществом форелью скользила в автомобильном потоке. — Я это у них там прямо на площади и спер. Это вроде уголовного кодекса. На таком треножничке красиво висела. Они кинулись на невидимого бога смотреть, я подобрался и стащил.
— Надеюсь, у них эта штуковина не одна на всю их осьминожью цивилизацию. А то тебя совесть сожрет, — ответил я, но Юлий только усмехнулся и махнул рукой:
— Не-а, это она тебя сожрет, так как это ты мне карт-бланш дал. А я что, я андроид. Коррозия меня уже не берет, совесть — пока не берет. Так что и взятки гладки: я приказ начальства исполнял, — и он ухмыльнулся во всю ширину идеально спроектированного и выполненного на заказ рта.
Я хотел напомнить ему о его собственных словах, что он не робот, а человек, но усталость снова взяла верх, и я решил не отвлекаться на перепалки. В принципе симптом был до крайности тревожный, поскольку я, как журналист, отлично усвоил правило, что истина, даже тщательно скрываемая, в спорах не только рождается, но и выявляется. И если уж Носферату Шатов отказывается от хорошей словесной драки, значит, ему пора на металлолом. Я попытался собраться с силами, но произнес только «ладно», и Юлий снова затараторил:
— Слушай, я немного попереводил по дороге. Тут все больше про убийства, так что если совсем тоскливо, я могу и помолчать. Но, если хочешь, я тебе почитаю? Есть такие перлы. Мне даже нравится. — Он тряхнул минералами и ракушками и, словно четки перебирая их одной рукой, принялся ощупывать пальцами, разбирая рисунки: — Я уж переключусь на официально-деловой. Так нагляднее будет, — добавил он.
Я кивнул.
— О, вот прикольно, — воскликнул Юл немного погодя, видимо, найдя уже знакомый ему отрывок. — В случае убийства одного из граждан империи убийца обязан, отказавшись от собственного имени, звания, должности, всех наград и отличий, занять место убитого и продолжать жить его жизнью до самой собственной смерти либо, при обстоятельствах, смягчающих его вину, восемь годичных циклов с момента оглашения обвинительного приговора. В случае, если доказано участие в убийстве нескольких граждан империи, наказание делится между ними поровну либо пропорционально вине каждого. Срок замещения убитого в земной жизни может варьироваться от двух до восьми годичных циклов. Первым убитого замещает ответственный за повреждения, повлекшие за собой смерть. Если же такового определить не удалось, очередность отбывания наказания задается жребием. Представляешь, — захихикал Юл. — Если вообразить, что мы с тобой два саломарца и я тебя паче чаяния отравлю или, может быть, задушу, я официально стану Ферро Шатовым. Выходит твоя редакция после выходных на работу, и тут я. «А где Шатов?» — «А я за него». — «А что так?». — «Да я его укокошил вчера». — «А, понятно…» Умора. А если мы с Хлоей тебя вдвоем порешим, так мы еще и монетку бросать станем, кто у нас будет Шатовым по четным, а кто по нечетным…
Я поморщился, поскольку, как и многие, плохо переношу разговоры о собственной кончине.
— А давай лучше представим, что это я убийца, — при этих словах Юлий насторожился, ожидая контрудара, и не ошибся. — И после суда прихожу я к тебе домой и говорю: «Хлоя, дорогая. Это я, твой муж», — закончил я.
— Даже не мечтай, — взвился мой напарник. — Ты на Земле. В городе Санкт-Петербурге. Так что прошу не делать насчет моей жены даже мысленных допущений. Какого бы то ни было толка.
Я примирительно похлопал его по руке. Но Юл только фыркнул и уставился на дорогу. Хлоя всегда оставалась его основным и, возможно, единственным уязвимым местом. Только возле дома Отто Юл немного отошел и даже улыбнулся мне, открывая дверь машины.
— Штаб, сэр, — браво отрапортовал он. — Дислокация фюрера. А ракушки я вам на русский переведу, наберу и даже распечатаю…

* * *

Я не стал ввязываться в очередную словесную дуэль. Мой старый друг Отто Штоффе не дама, чтобы я защищал его честь от словоблудия Юла. Отто на данный момент был тем самым, «который может знать» — единственной ниточкой к тем, на чьи широкие плечи я собирался перевалить саломарское дело. Мне, даже с припусками на болезнь и самонадеянность, уже стало совершенно очевидно, что спустить саломарца в унитаз и самому выпутать дядю из паутины этого дела не получится. Настала пора сдаваться «соответствующим органам». Этот таинственный ливер залегал где-то глубоко в теле государства, и я всегда старался не делать резких движений и по возможности оставаться в стороне от засекреченной перистальтики страны. Увы, необходимость знакомства назрела, и ради спасения дяди придется навязать невидимым силам безопасности человечества отношения с одним носатым типом. И в помощники я планировал позвать Отто.
Нет, он не был секретным агентом, монстром шпионажа или еще кем-то из тех, кого не стоит называть вслух, особенно на ночь. Отто всю свою жизнь был умницей. Золотой головой, самородком, одним из невзрачных на вид вундеркиндов, которых, в какой бы стране они ни родились, быстро замечают опытные садовники и в специальных теплицах и оранжереях для умниц выращивают гениев.
С тех пор как мы окончили школу, Отто пополнил немногочисленные ряды тех, о ком все знают приблизительно одинаково и никто не знает толком ничего. Полтора десятка лет назад страна оценила математический, физический и прочие таланты моего школьного друга и теперь охраняла своего гения с перманентным рвением. Жучков, камер, прослушек и подглядок в его квартире не было только в санузле и кабинете, поскольку одни службы с традиционной взаимностью не слишком доверяли другим. За сантиметровый клочок бумаги с парой цифр, добытый из кабинета Отто, среднестатистический криминальный элемент мог заработать в любой на выбор валюте столько, что хватило бы на безбедную, а то и шикарную жизнь в течение трехсот восьмидесяти шести лет. Но за указанные полтора десятка лет ни одной из земных или внеземных разведок не удалось раздобыть даже обрывка использованной Штоффе туалетной бумаги, даже побывавшего в его руках трамвайного билета.
Однако, по всей видимости, Отто такая любовь Отчизны не задевала, а прослушивающе-подглядывающая аппаратура не доставляла особенных неудобств. Ребята из различных спецотрядов и особых групп со временем стали закадычными друзьями, что, несомненно, говорило о том, что мой друг продолжал оставаться кристальной души человеком, который, как говорят у них, не только «не был», но и «не замечен».
Я решил подняться к Отто один. Заявиться в эту напичканную электроникой и подозрительностью оранжерею рука об руку с новейшим грианским андроидом было слишком вызывающе и рискованно. Юлия я мог и отпустить, но какой-то мстительный червячок подсказывал, что мне совершенно некуда пристроить Экзи, Юл способен еще пригодиться, а Хлое не повредит еще немного подумать о своем поведении и трудностях семейной жизни.
— Слушай, — начал я. Юлий, ожесточенно чистивший щеткой перепачканный пиджак, замер. — Подожди меня минут пять, хорошо?
— Если ты намерен переодеваться в моей машине — шиш, — огрызнулся он, чуя подвох. — Хочешь изгваздать мне этой черной дрянью еще и заднее сиденье?
— Нет, дружище, переоденусь я у Отто, пока он… будет думать над решением моей проблемы. Так что не беспокойся о чехлах. Тебя я хотел попросить… приглядеть за собакой. — Я сделал жалостливые и печальные глаза, и соперничать со мной в науке вселенской скорби мог лишь болезный Экзи, свесивший голову из корзинки.
— Э, нет, — отозвался Юл. — Пардон, начальник, никаких собак. Забирай лохматого. Я домой.
— Юлий, ну посмотри, как ему фигово. Ты же добрый, — вкрадчиво продолжил я, доставая из-под заднего сиденья сумку со сменной одеждой, чтобы сразу после капитуляции Юла рвануть в подъезд, — ты же… человечный.
Запрещенный прием доказал свою эффективность. Юлий посмотрел на собаку, и на его лице отразилось что-то вроде жалости. Видимо, Марь не зря нахваливала свою новую разработку. Юл так стремился очеловечиться, что уже понемногу становился уязвимым для человеческих манипуляций, в частности банального морального шантажа.
— А если его стошнит? — подозрительно спросил Юлий, видя, что я приготовился дать деру. — Или сдохнет, пока ты по гостям ходишь?
— А вот чтобы не сдох. — Я вынул из сумки новую пачку, вытащил пяток сигарет и запихнул Юлу в нагрудный карман. — Заставь его пока выкурить парочку. Вон в тот проулок машину загони, чтоб добрые люди в психушку не отвезли, и покурите.
Я резво припустил к двери подъезда. Юл принялся ругаться мне вслед, но я пообещал ему еще модуль памяти и новый сустав, и он успокоился. Я злорадно подумал, что, если лечение сработает, после Отто я отправлюсь прямиком домой, и курить с Экзи до полного выздоровления будет шантажистка Марта.
Резво, насколько позволял постоянный шум в ушах и ненавязчивое кружение цветных пятен перед глазами, поднялся по лестнице. Но не успел прикоснуться к кнопке звонка, как Отто сам распахнул дверь и буквально втащил меня в комнату.
— Ферро, где ты пропадаешь?! — взволнованно прошептал он. — Мне позарез нужна твоя помощь.
— Какая удача, — едва слышно, но с изрядной долей сарказма воскликнул я, — мне твоя тоже. А почему шепотом?
— Потому что он  в кабинете, — заговорщически произнес Отто.
— Кто он ? Папа римский? Что ты тайны мадридского двора разводишь? Хватит интриговать. Давай в двух словах, а то у меня очень важное дело.
Штоффе оттащил меня к стене, в нишу между зеркалом и гардеробом. По всей видимости, там стояла изобретенная им на досуге защита от прослушивания.
— Ферро, я искал тебя два дня в надежде, что ты мне поможешь. Сейчас у меня в кабинете сидит человек, который хочет, просто-таки горит желанием купить мои риммианские гобелены.
На мгновение я забыл о мертвом саломарце. Уже несколько недель газеты и журналы ждали новостей по делу о гобеленах мастера Суо. «Маньяк уничтожает работы великого Суо», «Трагедия в мире искусства: работы Мастера гибнут от рук неизвестного сумасшедшего» и т.д., и т.п. Такими заголовками были украшены первые полосы весь последний год. Сорок одна работа покончившего с собой риммианского мастера не подлежит восстановлению — кислота, нож, бензин. Маньяк уничтожил полотна Суо на шести планетах, в том числе в хранилище государственного музея в Риммии на Большой Нереиде. Преступника обвиняли не только в порче полотен, но и в том, что неизвестный довел Мастера до суицида. Суо несколько раз пытался покончить с собой тем же способом, каким преследователь уничтожал его творения. В конце концов он преуспел. Мучительная смерть риммианского гения в ванне с кислотой прекратила его страдания и череду покушений на гобелены. Уже около месяца по делу не было никаких известий. Следствие зашло в тупик. В составе специальной группы экспертов, занимающихся поимкой любителя гобеленов Суо, на данный момент числилось пять землян, двое из них жили и работали в Питере. При этом ни один не торопился общаться с прессой и не давал никаких конкретных данных о том, как развивается дело.
И тут прямо мне в руки шел флэш-рояль. До недавнего времени предполагалось, что маньяк после зверского уничтожения гобеленов в музее не покинет Большую Нереиду. И затишье в деле о гобеленах только подтверждало это предположение. Однако, похоже, он объявился здесь, на Земле.
От удивления мне даже не показалось странным, что незнакомец хочет купить  гобелены.
Семь гобеленов Отто на данный момент оставались самой большой и самой неблагодарно помещенной коллекцией работ Суо, поскольку Штоффе, большой знаток в области всего остального, ни бельмеса не понимал в искусстве, тем более в неземном. Свои гобелены он получил в дар за совместный проект с Риммианской академией. Сам мастер Суо присутствовал при лабораторных опытах Отто и, вдохновленный, создал эти семь полотен. Отто увез их домой и развесил у себя в кабинете. Правда, к чести моего друга стоит заметить, что раз в году он позволял снимать бесценные творения со стены и на неделю-другую выставлять в Эрмитаже. Однако из странных патриотических соображений уже который год отказывал Лувру и Прадо. С одной из ежегодных выставок гобелены вернулись всего две недели назад: видимо, дирекция Эрмитажа решила, что для музея будет значительно лучше, если маньяк придет не на официальную выставку, а нанесет Отто частный визит.
Похоже, меня угораздило стать свидетелем этого визита. Я понял, что надо брать быка за все, что можно удержать двумя руками: дохлый саломарец плавает себе в аквариуме и от меня точно не уйдет, а здесь — настоящий, свеженький, румяный живой маньяк. Я почувствовал мощный подъем репортерских сил, но прежде надо было сделать дело.
— Так, Отто. Давай по порядку. Твоя задача веселее, поэтому начнем с моей. Мне очень нужно, чтобы ты позвонил сейчас ребятам из отдела межпланетной разведки и передал трубочку мне. Я буду корректен и краток, обещаю. А потом, когда они мне ответят согласием, пойдем вязать твоего маньяка.
Отто нервно кивнул, взял с тумбочки мобильный и набрал номер.
— Санек, это Отто, — стараясь казаться бодрым и спокойным, заговорил он, — у меня тут человечек, очень хороший, просит помощи. Может, поговорите, решите там… Естественно… Ради меня. Нет, надежный… Всю жизнь знаю… Ладно… договорились, передаю трубку.
Я в двух словах поведал невидимому Саньку и его группе суть дела. Убит инопланетный дипломат. Убийца сидит по такому-то адресу, нервничает и хочет к журналистам, а через два дня визит делегации. Ребята на том конце провода только настороженно хмыкали, кто-то постукивал пальцами по аппарату.
— В общем, — подытожил я, — прошу вас: первое, сейчас поехать, взять моего Раскольникова и осьминожье тело. Убийца нервный, к журналистам не пускать, по возможности вообще сделать так, чтобы о его аресте никто не знал хотя бы до конца дипломатической встречи. Второе: дядю моего, ценного и изрядно нездорового свидетеля Брута Шатова, прошу оставить мне, на нужды журналистского расследования. Естественно, что накопаю, сразу принесу вам в клюве. Я человек честный, положительный и с вами хочу дружить.
Санек еще раз хмыкнул в трубку, уточнил адрес и обещал сделать все возможное. По голосу моего собеседника я понял, что настроение у него явно улучшилось. Несмотря на то что я повесил им на шею свежего «глухаря», мой новый знакомец испытывал заметное даже по хмыканью облегчение от того, что я задушил в себе журналиста и решил сотрудничать. Эти ребята могли себе позволить верить на слово, поскольку каждый, кто с ними общался, чтобы не замолчать навсегда, старался говорить только чистейшую правду. И мне не хотелось стать исключением.
Я положил трубку на тумбочку, поставил на пол сумку с одеждой и обернулся к Отто.
— Ну что, пошли маньяка колоть?!
Не успел я закончить фразу, как заверещал дверной звонок. Отто вздрогнул и бросился к двери.
— Слушай, насыщенной жизнью живешь. Когда ж ты работаешь, если у тебя гости каждые две минуты?
Но Отто уже не слышал. В дверном проеме показалась высокая фигура в синем костюме и белой шляпке. Ее я узнал бы даже ночью в толпе на площади.
На мгновение я потерял не только дар речи, но и все прочие бесценные дары человеческой природы. Ноги начали отчетливо подкашиваться, в ушах зазвенело, но я взял себя в руки и весело улыбнулся.
— А вот и органы, — провозгласил я отчаянно и нагло, проклиная себя за то, что в спешке так и не успел переодеться, и надеясь, что от моего нахальства она мгновенно забудет сцену в космопорту. Но по усмешке, отразившейся в ее мраморно-серых глазах, я понял, что маневр разгадан.
— Анна Берг, отдел преступлений в области искусства. — Она протянула мне руку в белоснежной перчатке. — Привет скандалистам. Если не ошибаюсь, Носферату Шатов, «Галактика слухов»?
— Он самый. Ваш покорный слуга. — Я эффектно поклонился и поцеловал протянутую мне руку чуть выше края перчатки.
— Учту, — саркастически ответила женщина моей мечты, поправила манжет и повернулась к Штоффе. — Отто Юльевич, я пришла поговорить с вами о гобеленах.
До этого неплохо державшийся Отто уставился на нее обреченно-затравленным взглядом и шепотом объявил: «Он тут…» Моя прекрасная леди мгновенно вцепилась в него мертвой неженской хваткой. И пока она оценивала обстановку, я мысленно оплакивал свою гениальную статью о маньяке и работах мастера Суо. Самый страшный сон журналиста — подписка о неразглашении была неотвратима.
Но, как я и предсказывал, а точнее, накаркал, прошло две минуты, и дверной звонок известил о прибытии нового гостя.
— Слушай, Отто. Может, не пускать никого, а то у тебя маньяк в кабинете уже минут пятнадцать один сидит. Он тебе там все гобелены искромсает и скажет, что так и было.
Отто бросился в кабинет, но Анна жестом остановила его.
— Отто Юльевич, сделайте спокойное лицо, отдышитесь, зайдите в кабинет и с извинениями попросите у вашего гостя еще минуту-другую, а мы с господином Шатовым тем временем посмотрим, кто за дверью. В такой ситуации каждый гость — потенциальный сообщник.
Отто тряхнул головой, поправил ворот рубашки и вошел в кабинет, мгновенно вышел, осторожно прикрыв за собой межкомнатную дверь, и махнул рукой в знак того, что все идет нормально. В ту же секунду Анна распахнула входную.
На пороге, землянично улыбаясь и лучась отеческой заботой, стоял не кто иной, как Павел Александрович Насяев. Он ладошкой пригладил скудные остатки волос и вошел. Мне часто приходилось видеть, как пожирают глазами, и сейчас в прихожей находилась женщина, на которой плотоядному взгляду было чем поживиться, но я никогда в жизни не видел, как глазами облизывают. Насяев делал именно это. Его губы сладострастно вытянулись, глазки по-свидригайловски заблестели, а брови умильно поползли вверх.
— Анна Моисеевна, как я рад, какая приятная неожиданность, — и эта юбилейная рожа принялась лобзать белоснежные перчатки.
Анна брезгливо вытянула их из-под носа престарелого женолюба и вопросительно посмотрела профессору в глаза. Насяев зарумянился, засуетился и, чтобы скрыть неловкость, набросился на истинную цель своего прихода — хозяина квартиры.
— Отто Юльевич, я, собственно, к вам. — Пал Саныч бережно потряс руку Отто. — Но я вижу, вы заняты. Я могу зайти в другой раз.
Как любой вежливый человек, Отто заверил профессора в том, что не слишком занят и готов уделить ему минуту-другую. Насяев морщился, извинялся и с каждой минутой нравился мне все меньше, и к тому моменту, когда Павел Александрович наконец решился перейти к делу, я окончательно уверился, что он убийца, потому что люди, способные уничтожать человеческую жизнь по минутам, не задумываясь покусятся на нее в полном объеме.
— Отто Юльевич, — мурлыкал Насяев, — мы тут на кафедре «Физический вестничек» собираем к ноябрю. Может быть, вы найдете возможность опубликовать у нас что-нибудь? Это было бы очень кстати. У меня есть один аспирант, хороший, способный мальчик. Так вот, если бы вы согласились взять его в соавторы… Мальчик подает большие надежды, и ваше имя могло бы открыть ему двери, которые не по силам открыть никому другому. Ну, вы понимаете, о чем я говорю…
Отто упрямо смотрел в пол. Он не умел отказывать, поэтому и ушел в свое время с кафедры. Но у академической науки оказались длинные руки.
Насяев пробормотал еще что-то о том, что если Отто не желает, то вовсе не обязан, но уж очень талантливый и хороший мальчик, — и, раскланявшись, удалился.
— Не верю ни единому слову, — злорадно прошептал я.
— Аналогично, — констатировала Анна, двумя пальцами стягивая с руки обмусоленную профессором перчатку. — Что ему было нужно, в общем-то, не наша забота. Но если что — ему никуда не деться.
Я посмотрел на ее ровные розовые ногти и почувствовал уверенность в том, что, «если что», профессору крышка.
Отто пробормотал что-то о том, что забыл отдать профессору какие-то минералы, которые он привез для него с Нереиды для опытов по поиску «суперсверхпроводника», но Анна невозмутимо заперла дверь.
— Ну что, посмотрим, кто там у нас гобеленами интересуется. Отто Юльевич, если что, я оценщик, бюро «Малахитовая шкатулка». А господин Шатов — ваш личный юрист. Пройтись бы по нему щеткой, ну да ладно…
Она вынула из сумки платочек и, уже направляясь к дверям кабинета, с мойдодыровой настойчивостью оттерла сиреневые пятна с моего лица.
— Так значительно лучше, — объявила она.
— Спасибо, мамуля, — шепотом съязвил я, вытаскивая из сумки чистую рубашку, и начал расстегивать перепачканную, со злорадным удовольствием заметив, что Анна отвела глаза. Через считаные секунды я был почти похож на юриста, и мы вошли в кабинет.
Предполагаемый маньяк смирно стоял у стены, с абсолютно невинным видом ценителя держа в пальцах краешек одного из гобеленов великого Суо, из чего можно было сделать вывод, что все это время он занимался чем-то предосудительным. Наверняка набивал карманы расчетами из сейфа или насовал во все дырки жучков.
— Павел Смирнов, — учтиво представил Отто и эффектным жестом указал на гостя.
Словно повинуясь движению его руки, верхняя часть тела любителя искусства поехала в сторону, и несостоявшийся покупатель рухнул на пол. Тяжелые наручные часы звонко лязгнули по паркету, а из обеих половинок тела быстро растеклась ярко-красная лужа.
Мы бросились к телу.
— Как шашкой, — выдохнул Отто.
— Да уж, был маньяк и сплыл, — поддакнул я, разглядывая верхнюю половину безвременно почившего — голову, половину грудной клетки и правую руку. Анна с невозмутимым видом достала из сумочки свежие перчатки, надела и осторожно развернула полы пиджака покойного Смирнова.
Нагрудный карман был чисто разрезан надвое. Поэтому, пока моя прекрасная воительница осматривала его нижнюю часть, я извлек из верхней уже заляпанную кровью регистрационную карточку. И очень пожалел, что оставил Юлия внизу.
— Андроид, граждане, и, нужно сказать, дорогой. Новейшая разработка. — Я помахал карточкой перед лицом Анны, но она не попыталась выхватить улику, а просто подняла голову и выжидающе посмотрела на меня. — Со мной работает на правах друга представитель той же модели. SAMSUM. Super Adaptive Mechanical Self Upgrading Man. Если в голову не лезть, почти неотличим от человека, все ткани воссозданы идеально… Кое-что в лабораториях из человеческих клеток выращивается, остальное синтетика, но какая… Износу нет.
Анна заглянула во внутренности нашего нового посмертного знакомца и покачала головой.
— И не подумала бы…
Но вдруг лицо ее стало тревожным, глаза расширились. Она вскочила и бросилась к стене.
— Снимаем гобелены, собираем ценные вещи и быстро уходим.
Мы с Отто удивленно уставились на нее, не двигаясь с места. Анна пыталась снять со стены крайний голубой гобелен с видом на какой-то сад.
— Бодрее, мальчики, тикает ваш андроид…
И тут я расслышал мерное пощелкивание в голове несчастного Смирнова.
— У этой модели на самоликвидацию полторы минуты таймер. А тиканье означает, что механизм самоликвидации нарушен. Так что — бегом! — мгновенно вспомнив всю информацию об андроидах, полученную в разное время от Юла, заорал я, но было поздно.
Грохнуло и полыхнуло так, что на несколько секунд мы все перестали видеть и слышать, а когда мы с Отто пришли в себя, вокруг бушевал огонь. Анна лежала на полу под стеной, накрытая сорвавшимся гобеленом.
Я бросился к ней, призывая на помощь все более-менее добрые силы, а Отто принялся прокладывать дорогу к двери. Я подхватил Анну на руки. И тут краем глаза заметил, что риммианские гобелены один за другим сворачиваются в маленькие черные комочки и падают на пол.

* * *

Кажется, я потерял сознание уже на улице. Возможно, даже на лестнице, но идею, что из подъезда меня вытащила Анна, я отмел как явно нелепую, а Отто утверждал, что к спасению непричастен и честно вынес из дома только себя, после чего лег на газон и не мог подняться до приезда «Скорой».
Во всяком случае, я очнулся на асфальте, рядом на коленях сидела моя фея и хлестала меня перчаткой по лицу. Где-то рядом матерились пожарные.
— Носферату, слава богу, ты жив, — прошептала она и бросилась меня обнимать. Контузия, подумал я, только у кого из нас? Если это галлюцинации, я буду чудовищно разочарован.
— А мы давно на «ты»? — поинтересовался я, садясь. Из-за угла появилась «Скорая», затормозила над телом Отто. Из машины повыскакивали санитары и, ощупав моего друга, принялись укладывать его на носилки.
— Шатов, помолчите, пожалуйста. Судя по тому, что к вам вернулось чувство юмора, вашему здоровью ничто не угрожает. Просто вы стали чуть грязнее, чем были до этого. — Она смахнула сажу с волос и досадливо поморщилась. — Значит, это все-таки работа нашего маньяка. Гобелены уничтожены. Я на нуле.
— А вот и нет. Может быть, маньяк и ушел, да только и гобелены при пожаре не погибли, потому что их там не было.
Анна вцепилась в меня, как кошка в ковер. Вопросы посыпались градом. Такая разговорчивость, вообще не свойственная «органам» что в женском, что в мужском лице, говорила о состоянии шока, поэтому я сперва усадил ее в машину «Скорой помощи». Запретив себе даже думать о том, чтобы прыгнуть следом и притвориться больным, я заверил врача в том, что хоть и помят, но совершенно здоров, клятвенно обещал на этой неделе сделать все необходимые исследования головы. Потом самостоятельно, как настоящий мачо, побрел на подгибающихся ногах в сторону проулка, где предполагал обнаружить Юлия вместе с «Фольксвагеном» и курящим как паровоз Экзи. В педагогических талантах Юла я не сомневался. А зря.
Он был так занят псом, что даже не заметил взрыва. В машине царил дикий верезг и такая брань на полутора десятках языков, что большую часть я даже не пытался перевести — настолько вульгарной латыни в моей семье не поощряли.
— Вернулся, нежить? — зло бросил Юлий, выбираясь из машины. — Забирай псину. Одну он выкурил. А потом этому волкодаву полегчало. Сам видишь, отбивается, гад. Кусается, как Хлоя. А с тобой-то что? Ты вроде был чище, когда уходил?
Юлий наконец отвлекся от кудрявого чудовища, запер пса в машине и теперь разглядывал меня с неподдельным удивлением:
— Тебя не было пятнадцать минут, а уже успел куда-то вляпаться. Ты там что-то взорвал?
— Нет, он сам взорвался. — Голова закружилась, и мне пришлось опереться о капот. Юлий подхватил меня под руки и помог сесть в машину.
— Кто? — встревоженно спросил он, с видом заправского доктора оттягивая пальцем мне веко, чтобы осмотреть глаза.
— Андроид, — отозвался я, не в силах отмахнуться от его назойливого присутствия. — Взорвался, квартиру всю разворотил. Но перед этим его на две половинки разрезало.
— Опять ты с шутками своими дурацкими, — фыркнул Юлий, мгновенно потеряв желание обо мне заботиться. — Не хочешь говорить, пес с тобой, не говори. Только ерунды не придумывай. Если бы я взорвался, ты бы даже не услышал. Думаешь, Марь добилась бы контроля над целым материком, если бы делала хреновых андроидов? Хотя… в ухо ему перед этим ничем не ткнули? Глубоко?
— Может быть. — Я попытался поднять руку, но все силы, видимо, ушли на то, чтобы уболтать врача и доковылять до машины. — Слушай, раскури сигаретку, а?
Юлий пробормотал что-то про галерное рабство и настоящую мужскую дружбу, но все же через минуту протянул мне зажженную сигарету. Заметив, что я даже не сделал попытки ее взять, небрежно вложил ее мне в рот. Уже через пару затяжек я почувствовал себя живым и способным думать. Но подумать мне не позволили.
Юл протянул руку, чтобы повернуть ключ в замке зажигания, и в этот момент в моем окне появилась рука в белоснежной перчатке.
— Шатов, уедешь — и я тебя посажу, — громко и возбужденно пригрозила Анна, стуча в стекло.
Юлий вопросительно посмотрел на меня. Я приоткрыл дверцу. На меня глянули совершенно сумасшедшие серые глаза следовательницы.
— О, уважаемые органы! Анна Моисеевна! Прыгайте к собаке на заднее сиденье.
Она не оценила моего юмора, но все же приняла приглашение. Экзи, лохматый и суровый, неприветливо зарычал, от чего стало заметно, что в зубах у него зажат изгрызенный окурок.
— Вы и правда думали, что сможете улизнуть, не рассказав мне о том, что заметили на месте гобеленов Суо? — Анна нетерпеливо хлопнула по карману, но, видимо, там не оказалось того, что она искала. Я предложил ей через плечо пачку, дама потянулась за сигаретой, но отдернула руку. Экзи выплюнул окурок ей на юбку.
— Да ладно, кури сам, — благодарно произнесла следовательница, уже более благосклонно посмотрев на собаку. — Вы не представите вашего друга?
— Это Экзи, пес моего дяди, Брута Шатова, — произнес я и только потом понял, что Анна спрашивала про Юлия. Юл, естественно, немедленно обиделся. — А за рулем — мой друг и помощник Юлий.
— Просто Юлий? — переспросила Анна, всматриваясь в его юное личико, на котором поперек лба красовалась длинная царапина. — Это он? Ваш помощник, который… как тот, что квартиру разнес?
— Да, я андроид, — раздраженно подтвердил Юл, избавив Анну от необходимости выбирать слова. — Надо же, Шатов, — обернулся он ко мне, — в первый раз ты мне не набрехал, и я все равно повелся.
— Да я всегда говорю только правду, — заверил я с самым искренним видом. Юл хмыкнул, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида, чтобы рассмотреть даму, перед которой я так рисуюсь. По его чуть затуманившимся глазам я догадался, что он вышел в сеть и теперь шерстит публикации, посвященные Анне, — собирает информацию.
— Отличный повод измерить вашу страсть к правде, Шатов, — ухватилась за последнюю фразу Анна Моисеевна. — Что вы знаете о гобеленах? Сотрудничайте, Носферату Александрович. Я не стану спрашивать, зачем вы приходили к Штоффе. И не потому, что мне неинтересно. Просто когда вы затолкали меня в «Скорую», мне позвонил один очень серьезный человек и попросил… быть с вами повежливее, так как вы помогаете следствию по важному делу. Я привыкла слушаться советов таких людей, как он, и буду вежливой. Поэтому предельно вежливо прошу — помогите и мне в моем деле. Гобелены Суо — вот что меня интересует, поэтому я не отцеплюсь от вас, Шатов, пока не узнаю всего, что вам о них известно.
Я знаком велел Юлию ехать. Анна терпеливо ждала, пока я раскурю вторую сигарету. Передо мной открывался сразу ряд заманчивых перспектив. Влезть одновременно в несколько интересных и секретных дел, в благодарность за помощь и информацию вытямжить у органов право на кое-какой эксклюзивчик, а главное — в течение всего «сотрудничества со следствием» находиться в непосредственной близости от следователя по делам о преступлениях в области искусства Анны Моисеевны Берг. Но я прекрасно знал, что ей ничего не стоит вытянуть из меня сведения, даже не пообещав ничего взамен, и я останусь лишь с моим длинным носом и очередной подпиской о неразглашении.
— Вы правы, я кое-что знаю о риммианских гобеленах… — согласился я, решив, что игра стоит свеч. — Я буду говорить, а вы меня поправляйте. — Она кивнула. — Эти гобелены — скорее скульптура. Мастер берет кусок риммианского руанита…
— Роанита, — не удержавшись, заметила Анна, и я с радостью констатировал, что она приходит в себя.
— Так вот, мастер впадает в транс, погружает руки в материал и вылепляет гобелен. Как только к мастеру возвращается сознание, материал затвердевает и приобретает структуру, очень сходную со структурой плотной ткани. Кроме того, насколько я знаю, риммианский роанит и горит так же, как гобелен.
Анна молча кивнула, ожидая развязки.
— Поэтому я и утверждаю, что гобеленов Суо в кабинете Отто Штоффе не было. То, что висело у него на стенах, не сгорело, а превратилось в маленькие черные камешки, приблизительно похожие на этот.
Я вынул из-за пазухи мешочек, вытряхнул на ладонь саломарский камень и протянул между передними креслами, чтобы моя собеседница могла рассмотреть его.
— В такие камешки? Откуда он у тебя? — Анна впилась глазами в талисман мертвого дипломата.
— Оттуда. Где взял, там больше нет. — Я чувствовал себя хозяином положения. У меня в руках оставалась единственная ниточка расследования Анны, и я почувствовал, что, потянув за эту ниточку, я могу сделать первый уверенный шаг в жизнь следователя Берг, женщины, которая мне необходима.
— Отдашь на денек в лабораторию? — Анна погладила камень кончиками пальцев, и я почувствовал, как по моей руке разлилось тепло.
— Предлагаю шантаж. — Я поцеловал ее пальцы и, поймав ее ладонь левой рукой, правой сунул камешек обратно в мешочек. — Сегодня мы ужинаем вместе, и, возможно, завтра я и мой камень с утра поступим в твое безграничное распоряжение.
Я пожалел, что не могу перебраться на заднее сиденье. Все пространство рядом с Анной занимала корзинка Экзи. Анна улыбнулась и отняла руку.
— А можно только камень, без владельца?
— Нет, отныне мы неразделимы, — парировал я.
Кажется, я выбрал верный путь. Сердце моей дамы надо брать только штурмом. Прекрасная Анна явно неравнодушна к наглецам, а если так — я тот, кто ей нужен.
Но все было слишком хорошо, чтобы продолжаться вечно. В кармане заверещал мобильник. Моя собеседница мгновенно пришла в себя. Раковина захлопнулась, а жемчужина осталась внутри.
Я поднес трубку к уху.
— Шатов, — заревел Михалыч, — где ты, ленивая скотина?
— В «Скорой», — спокойно соврал я. В конце концов, если бы не мое красноречие, я сейчас был бы именно там.
— Это хорошо, что ты уже в «Скорой», — орал мой начальник, — не придется вызывать, когда я до тебя доберусь! Скажи мне, почему все газеты уже сляпали экстренные выпуски об убийстве саломарца, на каждой странице я нахожу твои фамилию и имя, а у меня на столе до сих пор нет отчета о происшедшем? Не стану слушать оправданий — завтра чтоб была статья, причем такая, какую не выдавить из себя всем журналистам города, вместе взятым, иначе я за себя не отвечаю, Носферату…
Я остолбенел. Муравьева должны были продержать взаперти не менее трех дней.
Ответ напрашивался сам собой — Насяев. Профессор все-таки подставил своего бровастого коллегу, а теперь отдал историю на растерзание журналистам. Павлу Александровичу, по всей видимости, очень нежелательны дружеские отношения с Саломарой. Профессор-физик против целой планеты? Вряд ли.
Назрела необходимость подумать и во всем разобраться. Но голова гудела как улей, все системы организма выбросили белый флаг и кричали «аларм!», а те, что уже не могли, — только мигали по всему телу круглыми красными лампочками. Анна тоже выглядела не лучше, а когда раздался звонок ее мобильного, и вовсе на мгновение побледнела и откинулась на спинку заднего сиденья. Но через мгновение, собравшись с силами, приняла вызов. Она сказала только «Берг слушает», а после лишь кивала, хотя собеседник не мог видеть ее кивков, и изредка произносила дежурное «да» и напряженное «так точно».
Я понял, что, как бы мне ни хотелось, разговор придется отложить. После отравления, взрыва, пожара и боевых действий на личном фронте моей силы воли хватило лишь на то, чтобы, ослепительно улыбнувшись поглощенной чьим-то телефонным монологом Анне, попросить Юла выгрузить меня и корзинку с Экзи возле родного дома, а следователя Берг доставить туда, куда она пожелает.
Но не успел я дотащить свое бренное тело до входной двери, как услышал стук каблучков.
— Шатов, не смей запирать дверь перед моим носом, — угрожающе прошипела она, хотя вид у моей возлюбленной был скорее измотанный, чем озлобленный. Я укоризненно и устало посмотрел на Юла. Тот только пожал плечами, мол, удержать не смог, разбирайся сам.
— Не смею, — честно признался я. — Даже в мыслях не было. Тебя же вроде начальство требует? Нет?
— Во-первых, Носферату Александрович, — сердито объявила она, — начальство требует не меня, а от меня. И требует, чтобы я ни на шаг не отходила и ни на миг не упускала из виду такого ценного свидетеля. Уверен, ты даже знаешь того, под чьим началом тебе и мне теперь работать, потому что ты ему звонил меньше часа назад из квартиры господина Штоффе.
— Санек? — удивленно проговорил я, с ужасом понимая, в какую непростую игру влез.
— Это во-первых… — Анна сделала вид, что не услышала моего вопроса. — Во-вторых, давно ли мы стали на «ты»?
— Во-первых, рад, что у меня теперь такое грозное сопровождение, во-вторых, на «ты» мы перешли в тот самый момент, когда ты хлестала меня, лежащего на газоне, перчаткой по физиономии. Но я, как джентльмен, решил дать даме время привыкнуть к этой значительной перемене в наших отношениях. — Не обращая внимания на недовольное фырканье моей новой коллеги, я отвернулся, поставил корзинку с Экзи на ступеньки и стал ковыряться ключом в замке. Экзи, которому снова стало хуже — поделом, нечего жрать тухлую саломарятину, — сполз с подушки, и его тотчас стошнило. Я проигнорировал страдания пса и продолжил попытки отпереть дверь. По моим предположениям, маман должна была в этот момент устраивать дядю Брутю в стационар, а пускаться в дверях в объяснения с Мартой мне не хотелось.
Но, как гласит одна малоизвестная пословица, помяни немца на ночь и тяни руки в гору. Марта явилась почти следом за моими невеселыми мыслями о ней. Она отперла дверь, избавив меня от угрозы сломать ключ в замке, но явно не торопилась впускать в дом. С танковым лязгом тряхнув накрученной на доисторические термобигуди сединой, Марта кинулась к измученному тошнотой Экзи.
— О, маленький собак! Бедный маленький собак! — запричитала она. И тотчас обрушила на меня поток негодования, совершенно не замечая стоящую рядом Анну Моисеевну: — Бессердечный человек! Я не стану работать в этом доме! Он умирает, а ты ничего не сделал!
Я не стал объяснять ей, что еще полчаса назад ее маленький собак был как кудрявый огурчик и едва не покалечил Юла. Я просто вытащил трясущимися пальцами последнюю сигарету, раскурил, подхватил на руки вялого фокса и сунул сигарету ему в пасть. Он закашлялся и попытался укусить меня за палец.
— Фашист! — крикнула Марта и рванула у меня из рук лохматого пациента. Экзи попытался взвизгнуть, но только горестно засопел, а мы с Мартой едва не скатились с крыльца.
— Это что за цирк? — Видя, что мы вот-вот дойдем до членовредительства, Анна решила вмешаться, и, несмотря на то что делала это с видимой неохотой, ее голос звучал так строго и холодно, что Марта выпустила собаку.
Я покачнулся и едва не упал, но следователь Берг, даже немного оглушенная взрывом, не утратила профессиональной реакции и успела поддержать меня под руку, не позволив выронить пса.
— Следователь Анна Моисеевна Берг, полиция, — тем временем отрекомендовалась Анна опешившей Марте, которая тотчас примолкла и метнула в меня гневный взор, в котором читалось «допрыгался, мучитель животных, полиция».
— Это не цирк, — отозвался я. — Это терапевтический курс. Если коротко, и я и собака отравлены одним очень специфическим ядом, действие которого частично нейтрализуется никотином. Поэтому, чтобы не отправиться к праотцам, я все время курю. Затолкай в эту лохматую рожу сигарету — и он будет бегать как новенький.
Анна посмотрела на меня с недоумением и жалостью.
— Видимо, здорово тебя приложило, может, ядом, может, взрывной волной, но думать ты окончательно разучился. Укол ему нельзя было сделать?
— Так ведь лошадь убивает, — попытался оправдаться я и понял, что это прозвучало не особенно умно.
— Да-да, а хомяка рвет в клочья, — пробормотала Анна, — посветите мне, фрау Марта.
Та покорно приняла из рук доблестной полиции фонарик и замерла в позе канделябра, освещая площадку крыльца, а укротительница домработниц принялась копаться в своей сумочке. Наконец она нашла то, что искала, вынула из моих рук Экзи, перевернула его и налепила на розовый живот пса пару никотиновых пластырей.
— Бросаю, — ответила она моему изумленному взгляду. — Но курить хочется адски. Шатов, найдется сигарета для дамы?
Я похлопал по карманам, продемонстрировал пустую пачку и развел руками:
— Дома.
Анна строго глянула на загородившую нижние полтора метра дверного проема домработницу. Перевела взгляд на собаку в своих руках и передала это сомнительное сокровище старушке. Пес пару раз вильнул хвостом. Жизнь возвращалась к Экзи с каждой минутой. Моя спасительница вложила в руку Марты запасные пластыри.
— Теперь, когда ветеринарные услуги больше не требуются, мы можем войти в дом? — спросила она ледяным полицейским тоном, и Марта поспешно ретировалась, унося пса. — А в-третьих, — продолжила она, словно безобразной сцены на крыльце и не было, — я веду дело. Один из основных свидетелей, пользуясь замешательством, вызванным у представителя правоохранительных органов, то есть у меня, воздействием взрывной волны при самоликвидации андроида, пытался десять минут назад улизнуть от следствия. Так вот — не выйдет, Шатов. Пока я не получу необходимых сведений, камня для лабораторных анализов, а главное, приказа от тех, чье внимание ты умудрился на себя обратить, я буду с тобой денно и нощно, как призрак отца Гамлета…
— Перспектива, связанная с нощно, меня особенно привлекает. — Я, рывком собрав последние и предпоследние силы, сгреб разбушевавшуюся представительницу органов в охапку, втащил в прихожую и поцеловал. Для кино этот эпизод вряд ли годился. Думать о внешней эстетике и технике я не хотел, да и не смог бы. Я просто уже давно тайком пожирал глазами эту женщину, как наркоман рекламу стирального порошка, отчетливо понимая, что мечты не имеют ничего общего с суровой реальностью. Я просто чувствовал, что если не поцелую ее сейчас — случится что-то страшное. Но, к моему величайшему огорчению, оказалось, что страшное уже давно случилось — оно стояло, тактично покашливая, у меня за спиной.
— Мама, — жизнерадостно воскликнул я, оборачиваясь, — все-таки есть свои минусы в житье с родителями… Как там дядя Брутя?
Моя драгоценная маман, завернутая в длинный шелковый халат и с туго накрученными бигуди, жестом палача похлопала по ладони феном.
— Брут чувствует себя значительно лучше. Но… Ферро, что я вижу? — угрожающе проговорила она. — Еще сегодня днем ты возлежал на кровати в виде почти бездыханного тела, а уже через пару часов рвешься к новым высотам на интимном фронте. У тебя же рецидив может случиться в любую минуту… Или, может быть, ты супермен, инкарнация Ахиллеса, так я тебе сейчас быстро пятку нащупаю…
— Мама, разреши представить тебе нашу гостью, — начал я умиротворяюще, но из-за моей спины из полутьмы прихожей появилась Анна.
— Саломея Ясоновна, — весело заверила она, бросаясь к моей родительнице, — ваше чадо в полной безопасности. Прошу прощения, что не поздоровалась с вами сегодня в космопорту, не узнала вас в боевой раскраске.
— Анечка, — возопила маман, распахивая объятья, — не ожидала, что вас интересуют мужчины с такой репутацией, как у моего сына.
— Пока ваше дитя интересует меня только как ценный свидетель, — и Анна по-дружески тепло расцеловалась с моей матушкой так, словно они знакомы как минимум со школьной скамьи.
— Это заговор, — констатировал я, театрально приложив руку ко лбу, — я под колпаком. Я имею право хранить молчание?
— Ты просто обязан, — безапелляционно заявила Саломея Шатова, протягивая мне фен. — Вот тебе общественно полезное дело. Поковыряйся на досуге и через полчасика занеси мне в комнату. А мы с Анечкой попьем кофе и все обсудим.
— Отлично, ты всегда прекрасно варишь кофе, мама, — произнес я с вызовом. — Думаю, и фотографии, что я просил, ты сделала с не меньшим мастерством.
Я решительно взял фен и отправился на кухню. Все было понято без слов. Мне всегда попадались в жизни крайне понятливые женщины. Одна из них даже умудрилась меня родить.
Мама, поджав губы, выслала сунувшуюся на кухню с виноватым видом Марту, Анна поставила кофе, я честно разобрал фен и приготовился к разговору. В данной ситуации самое главное — побольше услышать, поменьше сказать. Следовательно, нужно активнее копаться в фене и чаще прихлебывать кофе.
Но не тут-то было. Обе мои фурии поудобнее уселись за столом с чашками в руках и уставились на меня, как лампа в кабинете чекиста.
— Ну, — наконец не выдержала мама, — вскрываемся, у кого какие козыри…
— По старшинству, — парировал я, — и поэтому кто же должен первым поделиться с общественностью информацией, как не ты, самая старшая из присутствующих здесь дам.
Анна улыбнулась, а мама откинулась на стуле и поднесла чашку ко рту.
— Пожалуй, у меня сейчас на руках самые неважные козыри. Да и, честно признаться, времени у меня немного, через полтора часа «Бледный локон» открывать. Заведение хоть и ночное, но для людей культурных, ценителей искусства. Так что опаздывать никак нельзя, к тому же мне необходимо познакомить Гокхэ с нужными людьми. Мальчику нельзя без хорошей рекламы.
— Почему тебя так заботят чужие мальчики, когда твой собственный изнемогает без кофе и сигареты? — спросил я, пытаясь скопировать тоскливый взгляд больного Экзи.
— Потому что ты уже не мальчик, Фе, как бы тебе этого ни хотелось. Возраст, дружочек, морщинки, мешки под глазами. Боюсь, связи в сфере изящных искусств ситуацию не спасут. К тому же ты все время куришь, — и мама положила передо мной свежую пачку.
Я удрученно вздохнул, Анна едва сдержала улыбку. Мама хотела вернуться к теме, но осеклась и с сомнением посмотрела на подругу.
— Анна Моисеевна — наш человек, — подмигнул я, разрушая настороженную тишину. — Она все знает. Ну, или почти все, а остальное узнает в ближайшее время. Во всяком случае, знать ей разрешено и даже положено. А мы с тобой просто обязаны сотрудничать и говорить только правду и ничего кроме.
Мама облегченно кивнула и продолжила:
— Придется вам рассказать мне все потом в подробностях. Так вот, что знаю я, чего точно не знаете вы. Первое: Брутя держал профессора Муравьева до самого появления спецгруппы, сдал с рук на руки. Когда доктор приехал за ним на «Скорой», они как раз грузили подследственного в машину. Второе: разговор. К тому времени Брутя был уже не вполне вменяем, поэтому передать суть разговора не смог, только велел спросить у тебя, Ферро, не снимал ли ты с консула кулон, потому как профессор утверждает, что у этих существ такие кулоны вроде религиозных атрибутов. Они получают их при рождении и не расстаются до самой смерти. И если этот кулон слетел с дипломата во время убийства, тогда он является важной уликой и нельзя, чтобы он потерялся. Вот, вкратце и более-менее логично, слова твоего дяди. Но поверь мне, когда я фотографировала тело, — она все же покосилась на Анну, — никакого кулона не было. Хотя… я заметила один странный след на груди… мертвеца. Точнее, на туловище. Кто разберет, где у него там грудь, а где подмышка.
Мама торопливо вышла и вернулась уже через минуту с телефоном, откуда выковыряла карту памяти и протянула мне.
— С телефона не видно, но если на компьютере, то можно разглядеть. Я нарочно сделала снимок с близкого расстояния.
Я встревоженно посмотрел на маму, ища следы отравления. Но она тотчас заверила меня, что перед фотосессией надела защитную маску и старалась не дышать, а после выкурила полпачки.
Успокоенный, я потянулся за картой, но мама убрала руку, заверив, что эти ценные материалы я получу только после того, как выложу свои козыри и отремонтирую фен. Я клятвенно пообещал заняться всем этим завтра, посетовав на то, что остальные жертвы мертвого дипломата — дядя Брутя и Экзи — уже видят третий сон, а я все еще на допросе.
— Не переживай, — заверила мама, — Бруту спать нормально не дадут. Я, как ты и велел, собрала все его трубки и несколько пачек табака из коллекции, так что теперь он курит каждые три часа под наблюдением доктора Маркова.
— Он тоже отравился? — как бы невзначай спросила Анна, водя пальцем по краю чашки.
Я внутренне приготовился к худшему. Предчувствия меня не обманули. Мама с жизнерадостным восторгом, искрометным шатовским юмором и обилием подробностей поведала женщине, которую я пытался уверить в своем суперменстве и неотразимости, всю историю с моим отравлением и волшебным пробуждением в образе дымковской игрушки. Анна хохотала до упаду, вытирала салфеткой слезинки в уголках глаз. А я, опустив голову, терпеливо ковырял отверткой в фене, покуда не почувствовал, что терпеть больше не в силах.
— То есть вы намерены насмехаться? — грозно спросил я. — Человеку чуть башку взрывом не оторвало, а они развлекаются…
Мама вздрогнула и со звоном поставила чашку на блюдце.
— Каким взрывом? — сдавленно прошептала она.
— Саломея Ясоновна, не волнуйтесь, — похлопала ее по руке Анна. — Чадо ваше живо и здорово. Андроид взорвался. Случайно…
Но по голосу Анны я понял, что про случайность с андроидом ей известно несколько больше, чем мне.
— И? — жестом останавливая собравшуюся заохать маму, поинтересовался я. — Что такого в этой случайности, если при упоминании о ней у тебя такой виноватый вид?
Анна попыталась было уверить меня, что ничего особенного не имела в виду, но по моим грозно сдвинутым бровям поняла, что запираться бесполезно.
— Да ладно, Шатов, — отмахнулась она, устало склонив голову. — Ничего такого… Ну, предположим, мне известно, кто послал андроида к Отто. Вот только в тот момент я не знала, что это андроид, да еще и взрывоопасный.
Я недоверчиво хмыкнул.
— Честно, Носферату! — извинялась Анна. — Я думала — просто агент. У меня хватило бы полномочий выволочь его незаметно наружу, чтобы дров не наломал…
— А он чуть было не наломал нас, — заметил я саркастически. — И кто же это чудо природы, которое послало дяденьку-бомбу в квартиру Штоффе? Могу я плюнуть этому недоумку в глаз?
Анна с сомнением покачала головой. Я заметил, что мама, выбравшись из-за стола, обходит меня со спины, стараясь ненавязчиво рассмотреть, не потерял ли при взрыве ее драгоценный отпрыск каких-нибудь значимых частей тела.
— Аня Моисеевна, — помолчав, проговорила мама. — А я могу плюнуть ему в глаз? Ведь он же не станет бить пожилую женщину?
— Скорее всего, не сможете, — ответила Анна, едва прикасаясь губами к чашке с остывающим кофе. — Потому что он не только не угробил вашего сына, но и приложил все усилия к спасению брата. Ваше дорогое чадо ворвалось в дело о гобеленах, как фокстерьер с прогулки. Натопал, наследил, все, что мог, перевернул с ног на уши. Так что, когда он позвонил одному знакомому академика Штоффе и предложил свою помощь в обмен на спасение дяди от разлагающейся туши саломарца — тот решил отозвать агента из квартиры Отто. Но, как видите, не успел — не было связи, а когда я предложила сама тихо забрать агента, то подоспела только к шапочному разбору и взрыву.
Анна говорила быстро, видимо, втайне надеясь, что нестыковки в ее рассказе не бросятся мне в глаза. Она ошибалась. Однако сил у отравленного, сотрясенного, влюбленного и перегруженного мозга хватило только на то, чтобы пропищать «аларм, недостаточно информации», после чего он отключился, и я почувствовал, что не в силах открыть слипающиеся глаза.
— Ладно. Я тебе верю. — Я пытался выговаривать слова как можно более внятно, однако вышло что-то нечленораздельное и малопонятное. — Но ровно в полночь моя уверенность в твоей правоте превратится в тыкву. Поэтому я иду спать. Звони своему знакомому. Сообщи, что с ним жаждет встретиться Носферату Шатов, ценный свидетель в деле Мертвого Саломарца. И если он не расскажет мне всех самых страшных тайн и секретных секретов, то я буду приходить к нему по ночам и пить кровь. Или я соблазню тебя. — Я, едва держась на ногах от усталости, ткнул пальцем в Анну. — И выпытаю все тайны недостойным для мужчины способом.
— А пороху хватит? — парировала Анна.
— А фен? — почти безнадежно спросила мама. — Он, между прочим, твою престарелую мать током бьет…
— Спать, — решительно отрезал я. — Если хотите, я уступлю любой из вас правую половину кровати…
— Иди уж, Джакомо Казанова, — мама вытолкнула меня за дверь кухни. Поднимаясь по лестнице, я услышал тихий шепот и взрыв смеха.
Что ж, как утверждал один очень умный лорд по фамилии Честерфилд: хорошо воспитанный человек никогда не принимает шепот и смех на свой адрес. Хотя в данном случае можно было с определенной долей вероятности утверждать, что разговор на кухне вращался вокруг моей скромной персоны.
Я не нашел в себе сил даже на раздражение. Просто поднялся в комнату и рухнул на постель.

* * *

Никогда не тешил себя мыслью о сходстве с Наполеоном, но с гордостью могу сказать, что для восстановления сил мне достаточно три-четыре часа хорошего сна на достойной кровати. Я почувствовал, что снова жив, глубокой ночью. Мысли прояснились и выстроились. Руки и ноги слушались беспрекословно. Веселые красные пятна посветлели. Жизнь, что называется, налаживалась час от часу. Значит, наступило время реванша. Я точно знал, что мама никогда не возвращается с открытий раньше шести утра, звонить в больницу и узнавать о здоровье дяди Брути в столь ранний час было по меньшей мере неприлично. А следовательно, впереди меня ожидало сладкое время разгула моей гнусной и слегка садистской натуры.
Я нашел Анну мирно спящей на диване в кабинете. Но мое сердце было холодным, как уши чекиста. Я взял ее за плечи, встряхнул и посадил, прислонив к спинке дивана. Она попробовала открыть глаза, но не преуспела и сделала попытку упасть обратно на подушку.
— Подъем, пора следствие вести. — Все-таки где-то в глубине души я подонок. Но смягчающие обстоятельства все-таки есть — со мной не соскучишься.
Анна захлопала глазами и потерла их тыльной стороной ладони.
— Не три, у тебя и так весь макияж на щеках. Умываться надо перед сном. — Я целомудренно поцеловал ее в раскрасневшуюся от сна щеку, а потом в губы. Она по-прежнему недоуменно смаргивала, пытаясь сориентироваться на местности, вспомнить, где она и как сюда попала. — Проснитесь, Армстронг, луна, — заявил я, раздвигая занавески, хотя за окнами еще как минимуму часа три не предполагалось утра. — С вещами на выход. Маленький шаг одного человека…
— Кофе, — чуть слышно выговорила самая прекрасная из всех женщин и, рухнув на подушку, снова уснула.
Я существо хоть и гадкое, но не слишком злопамятное, даже отходчивое. К тому же мне самому жутко хотелось кофе. Руки приятно было занять какой-нибудь простенькой механической работой, вроде насыпания кофе в кофемолку. В это время можно было обдумать некоторые хитросплетения саломарского дела. Шахматная доска становилась все просторнее, фигур прибавлялось, и стоило как можно оперативнее выстроить в уме хотя бы приблизительный рисунок этой непростой партии.
Едва я поднес полную чашку к губам, в дверях появилась Анна. Это снова была она, женщина, которую я боготворил. Безупречный форменный костюм, умные серые глаза и с кажущейся небрежностью уложенные на затылке волосы.
— А у тебя на щеке след от подушки, — самым издевательски будничным тоном заметил я, в надежде еще хоть на мгновение вывести ее из равновесия. Но нет. Анна Моисеевна Берг вот уже пятнадцать минут как находилась при исполнении, поэтому она даже не потерла ладонью щеку, а только саркастически улыбнулась, села и подвинула к себе чашку.
— Ну что, поехали, напарник. — Она сделала глоток и достала из сумочки блокнот, ручку и запечатанный конверт. Я вытряхнул из пачки последнюю сигарету и с наслаждением затянулся. Анна вручила конверт мне. — Твоя мама просила передать тебе карту памяти из ее телефона.
— Мне позволено будет узнать, откуда вы так близко знакомы с моей родительницей? Она же вроде бы не привлекалась. Она твой шпион? Или это очередная тайна мадридского двора?
Анна снисходительно пожала плечами:
— Никакой тайны. Мы работаем в одной сфере. Твоя мать — автор концепций нескольких салонов искусств, прекрасный знаток живописи, неплохо разбирается во внеземных видах искусств, у нее абсолютный нюх на шедевры и безупречный стиль. А ты наверняка думал, что она на выставки ходит новые платья подружкам показывать?
— Ну, в общем-то, что-то вроде того, — виновато согласился я. — Тема исчерпана. Что проснулась, вижу. Теперь вопрос посерьезнее. Знакомому позвонила?
— Да, он согласен поговорить с тобой по душам. В семь утра приедет. Кстати, твоя мама настаивала, чтобы ты на свежую голову починил-таки ей фен, — и Анна положила передо мной на стол злосчастную пыточную принадлежность из бездонного женского арсенала моей матери. — А пока ты занят ремонтом, можешь ввести меня в курс дела с убитым саломарцем.
— Не меняй тему, — прервал я. — Кто этот твой знакомец — Санек?
— Да, — отмахнулась Анна, — но вернемся к нашим баранам. Насколько я знаю из газет, некто профессор Муравьев был вызван своим коллегой и другом профессором Насяевым в качестве подстраховки при конфиденциальной встрече с саломарским дипломатом. Муравьев, известный в научных кругах своим яростным неприятием негуманоидных рас, услышав предложение саломарца организовать покушение и убийство президента, пришел в состояние аффекта и застрелил инопланетного гостя из личного оружия своего друга Насяева. Тело, насколько я понимаю, обнаружил ты…
— Если быть точным, я и мой дядя, Брут Шатов, чье имя, по понятным соображениям, ни одна желтая газетка склонять не решилась. Тело было обнаружено в транспортном аквариуме, находившемся в багажном отделении космопорта в саломарском боксе. Саломарец протух, отвратительно выглядел, поэтому вывезти его в первоначальном виде не представлялось возможным. Поэтому твой покорный слуга, то есть я, расчленил тело консула и по частям доставил на квартиру Брута Шатова, откуда саломарец совершил только одно путешествие — в морг при отделе межпланетной разведки, где и находится по сей день.
— Насколько я понимаю, — кивнула Анна, — при тесном общении с телом саломарского дипломата и ты, и твой дядя, и эта жуткая собака получили сильное отравление. А от летального исхода вас спасла одна пренеприятнейшая для окружающих привычка, — и Анна недвусмысленно помахала ладонью в изрядно прокуренном воздухе.
Я растер сигарету в пепельнице.
— Да, по всей видимости, никотин, каждая капля которого уносит жизнь ни в чем не повинной, здоровой и полной сил пони, воскрешает гнусные существа вроде меня. С дядей Брутей дело несколько сложнее. Во-первых, он получил отравление не через соприкосновение с телом саломарца, а благодаря длительному нахождению в одном с ним помещении и вдыханию продуктов разложения нашего осклизлого друга. А во-вторых, мой дядя придерживается своих жестких правил курения: он курит три трубки в день, чаще всего, утром — свой любимый вересковый «эппл», днем — фарфоровую, а вечером после ужина набивает какую-нибудь из коллекционных. Из расчета «одна трубка — три сигареты», мой дядя курит значительно меньше меня, хотя и значительно дольше. Поэтому он в больнице, а я разыгрываю из себя Марлоу.
Во время своего монолога я отчаянно копался отверткой в фене, изредка принимаясь помогать столовым ножом и даже чайной ложкой. Когда я поднял голову, Анна зачарованно смотрела на меня, подперев ладонью щеку.
— Мужчина за мужским делом — это так… впечатляюще. — Она перевернула исписанную страницу блокнота. — Странно, что ты все еще на свободе после того, как обошелся с телом посланца дружественной планеты. Думаю, некоторые структуры сочли тебя небесполезным. Надеюсь, они правы и ты пригодишься следствию. Тогда дело с отсечением головы инопланетному дипломату замнут. Мне даже представить гадко, что бы уже сталось с тобой, реши ты отпилить голову, скажем, нереитскому послу.
— Саломарцы веселее, — парировал я. — У них я, скорее всего, получу за это недели две барщины по-осьминожьи. Отработаю за нашего консула на родной планете, а потом вернусь домой, полный новых впечатлений.
— Откуда такой оптимизм? — поинтересовалась Анна, и я очередной раз зарекся хвастать перед ней какими бы то ни было фактами. Моя прекрасная леди вцеплялась в каждую новую деталь хваткой французского бульдога.
— Мой друг, андроид Юлий, слетал для меня на Саломару и кое-что разузнал о законах и нравах этого дивного нового мира, — ответил я прямо, стараясь всем своим видом дать понять, что искренне сотрудничаю со следствием. — Так что если тебе понадобится заглянуть в Уголовный кодекс Саломарской Федерации, то через несколько часов у меня будут расшифровки.
— Думаю, эти расшифровки тебе придется передать не мне, а совсем другим людям. Эх, и беспокойный ты клиент, Шатов. Может, саломарцы проще относятся к таким вещам, а вот на Земле вы с Юлием имеете шанс заработать хороший срок.
— Мы же бескорыстно содействуем торжеству справедливости. И ракушки эти саломарские мы не украли, а одолжили. Вернуть?
— Послушай, Ферро! — отмахнулась Анна. — Можешь ты до конца следствия больше ничего не нарушать? Ну хотя бы не в межпланетных масштабах! Меня интересует все это лишь в той степени, в какой имеет отношение к гобеленам Суо. Думаю, ты еще вчера понял, что эти два дела связаны. И я хочу попытаться распутать свой хвост этого клубка до того, как уже известный тебе Санек подомнет все под себя, оставив меня ни с чем, вернее, с горсткой пепла от риммианских полотен и толпами разгневанных поклонников творчества Мастера. Как видишь, я откровенна с тобой и надеюсь, что ты не будешь юлить. Теперь можешь поведать мне о том, как у тебя оказался камешек, как две капли воды похожий на те, в которые перед гибелью в огне превратились поддельные гобелены Отто?
— Честно признаюсь, смародерствовал, пока пилил нашему трупу голову. Это тот самый кулон, о котором вчера говорила мама. Камешек свалился с шеи прямо мне в руки, из чего я сделал вывод, что это подарок, — усмехнулся я, чувствуя некоторую неловкость. — Но на суде я буду все отрицать.
— Ладно, я тебя прощаю, — смилостивилась Анна, едва прикоснувшись губами к чашке. — Десяткой больше, десяткой меньше. Тебе все равно за все, что ты уже натворил, физически не отсидеть. Кофе всегда настраивает меня на удивительно милосердный лад. Скажи мне, Носферату, за это время, пока ты носишь камень на шее, он не пытался менять форму, как-то проявить себя?
— Нет, абсолютно. Как висел, так и висит. Но я совершенно уверен в том, что эти камешки в квартире Отто и мой амулет — одного происхождения. Вот только как активировать мой камешек, я пока не придумал. Но, мне казалось, наш Санек занимается исключительно бдением над самыми страшными научно-политическими тайнами, а ты ловишь маньяка, уничтожающего гобелены Суо. Как вас угораздило свести все это в одно дело?
— Не знаю, стоит ли тебе это рассказывать. — Анна помолчала, сосредоточенно помешивая кофе. — В общем, я начала работать над этим полторы недели назад. Попросили, как эксперта по творчеству Суо и следователя из команды, разрабатывающей риммианского маньяка, не привлекая излишнего внимания, оценить подлинность гобеленов в частной коллекции Штоффе. Я подтвердила их подлинность. Однако меня попросили повторить проверку. Она также не выявила ничего тревожащего. Я и сейчас могу поклясться на самом толстом искусствоведческом справочнике, что гобелены Штоффе — подлинные. Тогда вопрос был поставлен иначе — мог ли Мастер под видом гобеленов создавать новейшее следящее оборудование. Сначала эта идея показалась мне совершенно невероятной. Гобелены Суо выставлялись по всему миру, входили в коллекции очень крупных ученых и политиков, и их хозяева еще ни разу не жаловались на утечку информации. Но то, что маньяк уничтожает гобелены, было слишком похоже на заметание следов. Поразмыслив, я не стала опровергать версию шпионского назначения гобеленов и таким образом попала в это дело.
— Но при чем тут Штоффе? Его квартира охраняется так, что муха к нему в расчеты не заглянет, — вступился я за школьного приятеля. — Ты же не думаешь, что Отто причастен к шпионажу, раз у него в кабинете висит пяток риммианских ковриков?
Анна покачала головой, словно удивляясь моей наивности.
— Вот именно, — отозвалась она. — Отто — один из самых охраняемых ученых страны. Именно поэтому любые данные о его работе будут стоить очень дорого. И когда на не самых доступных ресурсах в сети появилась информация, что некто неизвестный готов вывести на рынок шпионского оборудования новую разработку и для доказательства качества своей продукции предлагает «нечто интересное» из кабинета Штоффе, все те, кто сторожит твоего друга, переполошились не на шутку. Однако мне кажется, что благодаря тебе и твоим родственникам кое-какие нити этого дела удалось связать, и довольно крепко. Поэтому, Шатов, я прошу тебя по-хорошему. Как только придет Санек, сразу, даже раньше, чем скажешь «здравствуйте», отдай ему саломарский камень. Пока тебя не обвинили в шпионаже. Я почти уверена, что у тебя на шее висит образец того самого шпионского оборудования.
Я понял, что, когда разговор идет на таких тонах, фена мне не починить. Версия Анны казалась совершенно нелепой. Но, пожалуй, я бы не удивился, выяснив, что Санек не находит ее такой уж невероятной.
— Камень с шеи мертвого саломарца. Эти осьминоги едва ли достигли такого уровня развития техники. Профессор Муравьев утверждает, что они в плане науки совершенные дикари, — попытался я разуверить мою гостью, прикрывая остовом разобранного фена грудь и спрятанный на ней мешочек с консульским амулетом.
— Хорошо, — согласилась она, — не само оборудование. Его основной элемент. В конце концов, Носферату, ты же сам сказал мне, что гобелены в кабинете Отто превратились в точно такие же камешки!
— Может, мне показалось, — ревниво парировал я.
— Ты забыл добавить «моя прелесть», — с досадой фыркнула Анна, ставя на стол чашку. — Что ты вцепился в этот камень? Думаешь, стоит тебе его отдать и тебя вышибут из дела?
Я не удостоил ее ответом, который был очевиден нам обоим, закурил и принялся сосредоточенно копаться в фене. Несмотря на диалог на повышенных тонах, я умудрился не только разобрать фен, но собрать его, не найдя лишних деталей. Впрочем, поломки тоже не нашел и уверился, что прибор просто капризничал и теперь, после моих целительных касаний, обязан заработать.
Тем временем в кухню просеменил проснувшийся Экзи и улегся под столом, ожидая подачки. Анна вынула сигарету у меня изо рта и протянула ее псу. Экзи чихнул и брезгливо отвернулся. Анна впечатала сигарету в пепельницу, бросила собаке кусок рафинада и снова принялась за меня.
— Ты прав, Носферату, — продолжила она чуть более миролюбиво, — стоит кончикам этого дела сойтись, как и ты и я вылетим из него как пробка. Ты — без статьи, я — без шансов достать изувера, уничтожившего почти все наследие Суо. Но, боюсь, ты сам нашел верный путь к решению этой головоломки. Именно ты и твой дядя привели следствие на порог к Муравьеву и Насяеву. Именно вы получили признание Муравьева в убийстве консула Саломары. Именно ты заметил, что гобелены Штоффе оказались вовсе не гобеленами. Кстати, за то, что этого не увидела я, начальство меня по голове не погладит. Профессор Насяев сам пришел на порог к Отто. Поверь, Санек вцепится в него, и нам с тобой останутся только объедки. Но мне плевать на этого склизкого типа и его зловещие замыслы. Я хочу знать, он ли уничтожил гобелены? Какие из них были настоящими? Как он добился такого потрясающего сходства работ, которые в принципе невозможно скопировать? И, наконец, куда эта ученая скотина дела настоящие работы Суо? Я ни за что не поверю, что Мастер был замешан в этой дрянной игре, хотя меня пытаются уверить, что Суо убил себя, потому что стыдился связи с преступниками.
— А если это действительно так? Вы готовы по субъективным причинам отбросить версию, Анна Моисеевна? Это непрофессионально, — раздался в дверях низкий обволакивающий голос, замирающий на излете фразы глубоко в басах громовым эхом. Таким голосом нужно читать фронтовые сводки, а не распекать подчиненных.
По правде говоря, когда я разговаривал с Саньком по телефону, он представлялся мне совершенно другим. Я готовился увидеть перед собой статного двухметрового Джеймса Бонда. Мой гость скорее походил на майора Пронина — до двух метров явно недотягивал, но плечист оказался не в меру. Нос его хранил следы многолетней оперативной работы. Из-под славянской ржаной челки смотрели с ленинским прищуром серые, почти бесцветные глаза. Но я не сомневался, что, несмотря на почти бесцветную радужку и неоднократно сломанный нос, этот тип пользовался успехом у противоположного пола. Я бросил взгляд в сторону Анны и искренне понадеялся, что широкоплечим славянским витязям она предпочитает тощих носатых репортеров.
Санек остановился в дверях, коротко представился, неодобрительно глянул на пса, тихо заворчавшего при виде чужака, и сразу перешел к делу:
— Как я понял, Анна Моисеевна уже посвятила вас в некоторые детали. Она сообщила мне, что у вас есть что рассказать в этом следственном направлении. — Я внимательнее вгляделся в лицо Санька, надеясь заметить хоть искру иронии, но, кажется, подобные фразы, от которых российская грамматика шла мурашками и пузырями, видимо, были привычным способом общения для Санька, и я решил не рисковать, поправляя его. Думаю, многие десятки умных и просто образованных людей в свое время подумали так же, как я, и громовержец-службист пребывал в уверенности, что говорит совершенно нормально.
— Происшествие, по которому мы все здесь имеем место быть, состоит в реальности из некоторого запутанного клубка событий, — торжественно обратился он ко мне, нахмурив белесые брови, от чего я почувствовал такой прилив патриотической нежности к «соответствующим органам», что стерпел пощечину родному русскому языку. И судя по тому, как на это «имеем место быть» едва заметно поморщилась Анна, мне предстояло еще немало лингвистических страданий. — Попросив за вас, следует сказать, — Санек сделал еще одну значительную паузу, — что Анна Моисеевна вынуждает меня оказать вам, Шатов, доверие, которого может быть достоин далеко не всякий каждый, а тем более человек, дискредитированный такой сомнительной профессией, как журналистика.
Я горестно пожал плечами, извиняясь за себя, журналистскую братию и существование журналистики как таковой. При этом, что уж греха таить, пристально разглядывая Санька и мысленно прикидывая, как поаппетитнее описать этого завернутого в штатское Аттилу в своей следующей статье.
Санька, по всей видимости, не убедило мое раскаяние, поэтому он положил передо мной заполненный мелкими строчками лист.
— Так что ставьте автограф, Носферату Александрович, — в его голосе промелькнула ирония, — и забудьте про статью, которую сейчас пишете в уме.
Анна кивнула, подтверждая его слова.
— У вас есть информация, — медленно и грозно проговорил Санек, — и у нас есть информация. Вы с нами вашей информацией все равно поделитесь, а вот если вы хотите получить немного нашей… — Он придвинул ко мне по столу лист и ручку.
Я отложил фен и быстро, стараясь не сожалеть, поставил подпись и черкнул дату.
— Вот и славно, — отозвался Санек. — А теперь, Носферату Александрович, рассмотрим, что вы имеете нам сообщить.
Я понял, что сейчас придется отдавать камень. Я будто бы невзначай оглядел комнату, прикидывая, куда могу затолкать важную улику, чтобы иметь возможность прикинуться дурачком при обыске. И тут осознал, что изъятие камня — не самое неприятное, что может случиться. За разговором с Анной и копанием в фене я совершенно забыл про конверт с маминой картой и хранящимися на ней фотографиями. Он так и стоял сейчас, невинно прислоненный к сахарнице, и просто чудом пока не попался на глаза Саньку. Заинтересуйся он этими снимками, я лишусь последнего шанса проверить некоторые свои предположения относительно причины смерти саломарского дипломата.
Санек убирал в сумку подписанное мной обещание не разглашать информацию по делу — видимо, боялся, что, услышав что-то шокирующее и особо секретное, я брошусь, выхвачу подписку и съем. В это время я неторопливо встал, делая вид, что хочу проверить работу фена. Включил его в розетку, невзначай прихватив со стола конверт, и попытался легким движением юного Гудини затолкать белый квадратик между стенкой кухонного шкафчика и разделочной доской.
Делать это пришлось одной рукой и не глядя, потому что лицо мое в этот момент выражало глубокую заинтересованность феном и сомнение в том, что он вообще был сломан.
— Оставьте вы фен, Шатов, — проговорил Санек. — К чему тянуть время. Анна Моисеевна дала информацию, что у вас имеется один очень интересный камень…
Он наклонился над столом, загораживая широченными плечами лампу, от чего я почувствовал легкую клаустрофобию. Но я не собирался сдаваться без боя. Во всяком случае, при Анне.
За многие годы успешной репортерской работы в моем организме скопилось такое количество непробиваемой наглости, что хватило бы на полторы роты таких Саньков.
— Э, нет, — задумчиво протянул я, постукивая пальцами по столу, — так не пойдет. Бумагу я подписал — и теперь хочу получить свое сладкое на завтрак. Сначала вы расскажете мне, каким образом вы, Штирлиц, узнали о шпионаже.
Я, нагло закинув голову, пристально посмотрел на Санька, после чего обворожительно улыбнулся Анне, взмахивая для эффекта феном в правой руке. Левую я держал за спиной, не оставляя попыток затолкать злосчастный конверт хоть в какую-нибудь щель подальше от вселенской справедливости и ее служителей. Экзи, до этого момента не спускавший настороженного и сердитого взгляда с Санька, поднялся со своего места в корзинке и даже сделал шаг в мою сторону, видимо, по своей фокстерьерской привычке полагая, что, если кто-то от кого-то что-то прячет, это непременно еда. Анна заметила и совершенно правильно истолковала мои странные телодвижения, но, видимо, предпочла промолчать. Клоунада явно сердила ее, и в то же время я был той соломинкой, что помогла бы уцепиться за саломарское дело, чтобы дальше вести свое. Моя прекрасная воительница позволила мне паясничать и нарушать закон, но не желала содействовать.
— Рассказывайте, Александр. А то я свой камешек сейчас у вас на глазах съем. Верите? — с отчаянной храбростью Моськи кинулся я на превосходящие силы противника, понимая, что конверта мне не спрятать.
— Верю — не верю, вскрытие покажет, — мрачно пошутил Санек, но все-таки присел возле меня на стул.
— Не трогай меня, я сам отнесу его в Мордор, — с притворным ужасом отшатнувшись, прошептал я, хватаясь за шнурок, что висел у меня на шее. Естественно, перед тем, как приковать внимание «органов» к амулету, я выпустил из пальцев конверт, который белоснежным росчерком спланировал под стол.
— А вы мне нравитесь, Шатов, — с едва заметной улыбкой проговорил он. — Наглый, как камикадзе.
Я немного расслабился, краем глаза заметив, как конверт скользнул под скатерть. Анна подала Саньку кофе и присела рядом. Где-то на самых задворках ее полного укоризны взгляда таилось что-то очень похожее на восхищение. Я принял этот щедрый дар судьбы с благодарностью и отвел глаза, чтобы не увидеть во взгляде владычицы моего сердца чего-нибудь менее приятного. Но судьба, видимо, решила быстро уравнять шансы, заставив мое встрепенувшееся от радости сердце метеором свалиться в пятки. Конверт не остался под столом. Он оказался не заклеен, и, благодаря трепещущему крылу клапана гадкая бумажка со своим ценным грузом вылетела из укрытия с другой стороны и приземлилась не так уж далеко от меня, как раз около корзинки Экзи. Конверт раскрылся, и крошечная черная карточка выглянула оттуда ровно настолько, чтобы привлечь внимание пса. Экзи рванулся к нечаянной добыче. Забыв обо всем и не выпуская из рук фена, я бросился к нему и успел сунуть палец в пасть, спасая добытые мамой секретные материалы от собачьих зубов. Но паскудный пес не желал сдаваться без боя. Он тяпнул меня и, выплюнув карту, вцепился в выскочивший из-за ворота рубашки мешочек. Шнурок лопнул, мешочек раскрылся, саломарский кулон выпал, но упасть на пол не успел, потому что был тут же проглочен Экзи. Ошарашенный такой несправедливостью, я схватил пса поперек кудрявого, облепленного никотиновыми пластырями пуза и попытался огреть феном, но нажал на кнопку «on», и проклятущая машинка ударила меня током. Я выпустил Экзи и выругался. Немного утешало то, что псине досталось не меньше моего. Экзи взвизгнул и рванул к двери. Но путь ему преграждал сидевший на стуле Санек, и фокс решил не связываться с великаном, круто развернулся и забился в угол возле холодильника.
— А этот цирк по какому поводу? — приподнял бровь устрашитель собак.
— Это у него спрашивайте, — буркнул я, потирая прокушенную руку и злорадно представляя, как скажу Саньку, что его драгоценный саломарский камешек сожрал поганец Экзи. — Можете допросить его с пристрастием и даже пытать. Я разрешаю.
— Это собака Брута Шатова, — пояснила Анна Моисеевна. — Пока дипломат в больнице, она находится здесь.
Похоже, Санек хорошо знал моего дядю и с наиболее грозной его стороны, потому что посмотрел на пса куда более благосклонно и даже с некоторым уважением. Он поднялся, выглянул за дверь, а потом плотно закрыл ее, лишив Экзи даже призрачного шанса на бегство.
— Ладно, Шатов, внимательно слушайте и постарайтесь поменьше запомнить, — предупредил он, одним глотком осушая чашку. — Дело наше с вами — это, так сказать, три дела. И до поры до времени проходили они своими путями. И только смерть вашего саломарского друга соединила их в некоторую связь…
Я мысленно еще раз попросил прощения у русского языка и титаническим усилием воли сдержал порыв поправить говорившего…
— Как вы понимаете, кража произведения искусства — это юрисдикция нашей Анны Моисеевны. Я же, Носферату Александрович, как вы правильно заметили, занимаюсь несколько другим — точнее говоря, некоторыми путями, какими секретная информация становится известной тем, кому она известной быть не должна. И вот эта часть вопроса находится в моем непосредственном ведомстве.
Санек, собираясь с мыслями, потер квадратный, до скрипа выбритый подбородок.
— Несколько дней назад к нам поступил сигнал. Проверенный источник докладывал, что неизвестные вышли на контакт с несколькими мировыми разведками с предложением продать или передать во временное пользование сверхновое оборудование. Наш внедренный агент. — Я поморщился, но снова промолчал. — Предложил этим неизвестным заключить сделку, но только при условии, что эффективность оборудования будет подтверждена фактами. В качестве доказательства продавцы предложили сведения о новых разработках Отто Юльевича Штоффе. Такое доказательство действительно обратило бы на себя внимание, поскольку квартира Отто — один из самых крепких орешков для современной разведки. Мы следили за всеми, кто приходил к академику. Но он не слишком много общается с внешним миром и больше занят своими проектами. За период от появления предложения о продаже оборудования до дня передачи данных к нему приходил только почтальон, но тот не поднимался на этаж — оставил корреспонденцию в ящике. Сам Штоффе ни с кем, кроме вас, связаться не пытался.
— А если они сняли информацию раньше? — спросил я, перехватив Экзи, который попытался проскользнуть у меня под ногами.
— Мы отработали эту версию, — терпеливо ответил Санек. — Наш внедренный агент попытался перенести передачу данных на более ранние сроки, пообещав значительно увеличить сумму, но ему отказали. Мы поняли, что информации у продавцов пока еще нет. В тот день, когда было условлено передать данные, мы послали на квартиру Штоффе своего сотрудника-андроида. Проверить по возможности, не имеется ли в помещении какого-либо вновь установленного оборудования, и не повреждена ли аппаратура, установленная нами. Мы предположили, что преступники уверены, что могут легко проникнуть в квартиру академика, и захотят снять данные со своих приборов перед самой передачей, чтобы не попасться на хранении. По легенде, наш сотрудник должен был, назвавшись представителем некоего лица, желающего купить гобелены, осмотреть квартиру Отто Юльевича. Наш сотрудник воспользовался тем, что хозяин квартиры вышел встретить гостей, и начал осмотр комнаты. С целью маскировки перед возвращением Штоффе он занял позицию возле предполагаемого объекта своего интереса — риммианских гобеленов. Однако получил из неизвестного источника повреждения, при которых, согласно инструкции, не подлежал восстановлению, и с целью недопущения использования информации, хранящейся в его запоминающих устройствах, обязан был привести в действие резервную систему самоуничтожения.
— Угу, — подхватил я, — и чуть нас с вашей дорогой коллегой Анной Моисеевной к праотцам не отправил. А что — чтобы стереть память андроиду, нужно было из него новогодний фейерверк делать?
— Ферро, — угрожающе пробормотала Анна, но Санек опередил ее:
— Мы, естественно, приносим соответствующие извинения вам и Анне Моисеевне. Со всей ответственностью могу заявить, что имел место несчастный случай. Основная система самоуничтожения была повреждена ввиду точечного удара через барабанную перепонку, что при разделении корпуса андроида повлекло…
— Ладно, — отмахнулся я, видя, что извинения даются ему нелегко. — Надеюсь, Анна Моисеевна тоже вас простила. Но, если это не секрет, кто и чем таким интересным распилил вашего сотрудника, что даже вывел из строя систему самоликвидации?
— Мономолекулярная нить, — ответила вместо Санька Анна, заметно бледнея. Видимо, пришедшая в голову мысль сильно напугала ее, — и сейчас я почти уверена, что андроида уничтожили гобелены, точнее, то, на что заменили гобелены Суо.
— Совершенно точно, — подтвердил Санек, — мономолекулярная нить. И не одна. Поэтому я еще раз прошу вас, Шатов, — отдайте камень. Ваш экземпляр тоже может быть вооружен мономолекулярной нитью.
Бурная фантазия услужливо подкинула мне несколько живописных сцен рассечения моего тела кровожадным кулоном мертвого саломарца. Анна, по всей видимости, тоже представила себе нечто подобное, потому что посмотрела на меня с ужасом и мольбой в серых глазах. А я внимательно взглянул на Экзи. Он вдумчиво елозил лохматым боком по подушке, самозабвенно чесал лапой за ухом и распадаться на куски не собирался.
— Ферро, — тихо проговорила Анна, — пожалуйста, отдай камень Александру…
— Саньку, — поправил тот.
— Саньку, — повторила Анна. — Меньше всего мне хочется, чтобы с тобой произошло что-нибудь похожее на случай с андроидом.
— Я не взрываюсь, — стараясь казаться не слишком напуганным, заметил я. — И камня не отдам. Потому что тогда вы, Санек, в мгновение ока сделаете так, чтобы я и это щекотливое дело не соприкасались во времени и пространстве. А я могу вам пригодиться. Особенно с камнем…
— Так он не выходил с вами на контакт? — спросил Санек.
— Нет, — ответил я, — камень как камень. Но я могу предположить, что есть человек, который знает, как оживить саломарские камешки.
— Не хотите поделиться? — с устрашающей вежливостью поинтересовался мой новый знакомец.
— Хочу, — ответил я, — можете спросить об этом у профессора Насяева.
— Насяев — первый подозреваемый по этому делу, — подтвердил мои подозрения Санек. — Он и вы — единственные люди, посетившие академика за последние дни.
Его интонации мне не понравились.
— Меня вы тоже запишете в шпионы? — мысленно проклиная Экзи за его неуемный аппетит, спросил я. Мне никогда еще не приходилось злить настолько большую и серьезную организацию, как та, что представлял сидящий напротив меня человек, которого не стоило называть Александром.
— Отдайте камень, и часть подозрений будет снята, — заверил он.
— А если я не смогу его отдать? — спросил я, как бы ради интереса.
И Санек, и Анна посмотрели на меня так, словно я только что признался в государственной измене.
— Берите сами, — добавил я извиняющимся тоном и махнул рукой в сторону собаки. — Его Экзи сожрал.
— Шатов, ты издеваешься? — вскрикнула Анна и бросилась к псу. Даже Санек привстал со стула, но быстро совладал с волнением, опустился на место и одарил пса таким взглядом, что я невольно пожалел кудрявого — «соответствующие органы» явно не собирались ждать и возиться со слабительным.
— Если мы потеряем улику, вы сядете, Шатов, — пообещал он ровным деловым голосом. — Анна Моисеевна, вызывайте ветеринара. Будем усыплять и вскрывать.
— Не надо усыплять, — проговорил кто-то.
Мы завертели головами, оглядываясь. Я был готов поклясться, что слышал эти три слова отчетливо и близко. И одновременно не слышал ничего. Даже не мог с уверенностью определить, на каком языке это было сказано. Фраза просто вынырнула в моем мозгу, как велосипедист в центре автомобильной пробки. Анна и Санек выглядели не менее пораженными. В руке у Санька уже появился какой-то непривычного вида пистолет. Он быстрыми, отработанными до автоматизма движениями обошел кухню и проверил углы.
— Опять ваши идиотские штуки, Шатов? — с угрозой в голосе спросил Санек. И вздрогнул, когда Экзи принялся шумно чесаться, сидя в корзинке. Я испугался его страха и тоже принялся озираться, словно в любую минуту ожидал нападения монстра.
Напряжение становилось слишком велико. Мои новые коллеги были как две натянутые струны. Но ваш покорный слуга сделан не из металла. Я, признаться, струхнул. Кто знает, как давно у меня на кухне прячется неведома фигня, которую боится даже Санек.
— Что это за дрянь? — не выдержал я.
— Телепатема, — буркнул он. — Глушилки нет, твою машу в пасть. Десять лет о них ни слуху ни духу.
— О ком? — Я боялся услышать ответ, но не спросить было еще страшнее. Мертвая тишина утра, еще пару минут назад казавшаяся такой мирной, обернулась зловещим молчанием притаившейся опасности.
— Эй, мозгоклюй, вылазь! — крикнул Санек куда-то в потолок, не обращая на меня никакого внимания. — Не сидится тебе в квартскерочьих горах, скотина. Вылазь, сука! Телепат гребучий! Мало я вас пострелял на Аммере — сюда доползли! Так я ваши повадки знаю.
Словно в ответ на раскаты его грозового голоса, Экзи снова принялся чесаться.
— А что, наши воевали на Аммере? — В силу древней журналистской привычки я успел спросить несколько раньше, чем подумать, что говорю.
— Земляне никогда не воевали на Аммере, тем более в Квартскерочи. Губернатор квартов умело организовал защиту форта и справился собственными усилиями, — выпалила Анна, выхватывая мою дурную голову из крокодильей пасти межпланетной политики.
— Точно, — спохватился я. — Запамятовал.
Санек понял, что сболтнул лишнего, сверкнул на меня глазами, но ствола не опустил.
— Анна Моисеевна, позвоните в отдел. Код «рубиновый». Здание опечатать и сжечь.
В этот миг я почувствовал что-то очень близкое к панике: из-за этого проклятого дела стальной дядька вот-вот спалит мое родовое гнездо.
— А мы? — спросила Анна.
— Остаемся здесь. — Для того чтобы подписать нам приговор, оказалось достаточно пары слов. Я почувствовал дурноту и досаду. В глубине души каждый из нас, заносчивых молодых засранцев, надеется на героическую смерть, о которой раструбят по миру сотни наших коллег. И мне ни разу в жизни не приходило в голову, что меня могут сжечь вместе с родным домом, потому что какой-то Джеймс Бонд объявил «рубиновый» код и я оказался в карантине с невидимой тварью, разговаривающей телепатемами. Но мама с детства учила меня видеть во всем хорошее. Погибнуть мне предстояло вместе с любимой женщиной. Поэтому, хотя мы и не жили долго и счастливо, умереть в один день — тоже определенная удача. Если мне повезет, то эта фраза станет хорошей основой для некролога. И обо мне всплакнет вся многотысячная аудитория газеты «Галактика слухов». Я представил нашу редакцию, пытаясь предположить, кому из них Михалыч доверит писать мой некролог, но невольно бросил взгляд на Санька и понял, что некролога не будет. Нас сожгут, засекретят и развеют пепел над каким-нибудь из океанов. Непременно, в самом секретном и отдаленном от суши секторе.
— Заприте двери, Шатов, — скомандовал Санек.
— Не нужно, — снова повторил в головах все тот же голос. — Я не опасен. Не могу долго, ресурс мал. Суньте ему в зубы фен.
Экзи чесался так, что от него едва не летели искры.
— Ты где? — проорал Санек. — Покажись, гнида.
— Он в собаке, — гаркнул я, пытаясь вернуть Санька из режима боя и привести в чувство. — Только это не ваш мозгоклюй. Это камень. Насяев занимается поисками суперсверхпроводника.
Я выпалил это все, не озаботившись сформулировать мысли более-менее складно. Времени не оставалось. Санек был готов в любую минуту расстрелять пса, обороняясь от призраков прошлого.
Ласточкой нырнув на пол, я подхватил фен, вытащил из розетки. Первым попавшимся под руку ножом оголил пару миллиметров провода, сунул его в зубы собаке и снова воткнул вилку в розетку. С сухим треском лопнула лампочка, окатив нас градом мелких осколков. Фен брызнул снопом искр, запахло жженой пластмассой, и я всем телом почувствовал двести двадцать вольт нашего родного российского стандартного напряжения.
— Ты жив, Мегрэ? — тихо спросила Анна. Бледное утро за окном давало достаточно света, чтобы разглядеть испуг и растерянность на лице моей Железной леди.
Я не сумел сдержать стона, но на этот раз Экзи даже не взвизгнул. Он сел прямо по центру подушки и вперил взгляд черных как вишни глаз в Санька, но произнесенное им мы услышали все трое.
— Кратко. Не опасен. — Пес перевел взгляд на меня. — Постоянный источник питания. Слышал разговор. Есть информация. Не стрелять. Объясни.
Анна и Санек непонимающе смотрели на мой диалог с псом. Экзи словно выключился. Его взгляд стал сонным. Я обернулся к напарникам.
— Объясняю. Кратко, — протараторил я, опасливо глядя на ствол в руке Санька. Он держал собаку на прицеле. — Экзи проглотил камень. Нас с ним дернуло током. Камень ожил. Ему нужно электричество, чтобы не заснуть снова. В этом камне кто-то заперт. Не знаю кто, но он подслушал нас и говорит, что у него есть информация по делу. Надо только подвести ему ток для подзарядки. Видимо, здорово сел за то время, пока не было подпитки. Похоже, раньше он получал что-то от тела Раранны, теперь вот зарядился, заставляя собаку чесаться, но хватает его на два слова в час по чайной ложке. А еще он просит, чтобы вы его раньше времени не шмальнули.
Санек опустил оружие.
— У ваш шокера нет? Мой фен кончился, а чтобы поговорить с нашим камнем, его, похоже, еще разок надо долбануть током, — констатировал я. От того, что я единственный на этой кухне понимаю, в чем дело, стало как-то спокойнее.
— У вас тут автоматы стоят или как? — спросил Санек. — Вруби линию. Сейчас мы ее снова малость пережжем.
Я поплелся в коридор и щелкнул рычажками автоматов. Обиженно зашумел включившийся холодильник. Санек отрезал провод от фена. Разделил, зачистил концы, подключил пыточное приспособление к сети и ткнул в густую шерсть пса. Беднягу Экзи подбросило почти на полметра над подушкой. Но тот, кто сидел в его теле, остался доволен таким оборотом дела.
— Риета Урос, — представился он, едва пес сумел подняться на лапах. — Сын доктора Уроса. Кто вы? Могу я видеть консула Раранну?
— Не можете, — ответил Санек. В соответствии с чинами переговоры с инопланетным разумом автоматически взял на себя он. — Консул Раранна погиб. Он был убит.
— А ведь я говорил ему, — произнес в наших головах Урос. Телепатемы не могут передавать эмоции, но в самом порядке слов мне почудилось сожаление и грусть. — Могу я видеть руководителя этого государства или планеты? — продолжил захватчик собачьего тела.
— На Земле нет единого планетарного руководства. Через некоторое время мы можем организовать для вас встречу с президентом России. Это страна, где вы находитесь. Но сначала мы должны проверить, нет ли угрозы. Ваши сородичи убили нашего агента.
— Не сородичи, — отозвался Урос. — Наши не убивают. Они без помощи не сумеют даже проснуться. Убила система защиты… полиморфного компьютера. В нем заключен один из моих соотечественников. Такой же компьютер в теле пса. Мой компьютер.
— Вы управляете им?
— Сейчас я, — ответил Риета. — При нехватке энергии работает только система защиты. Многие не могут проснуться. Кто-то просыпается… нет слова. Частичная утрата личности. Это проект отца. Сейчас управляю я. Безопасен.
— Вы можете покинуть тело собаки? — спросила Анна, не обращая внимания на недовольный взгляд Санька.
Вместо ответа Урос продемонстрировал нам свои возможности — сначала одна, тонкая, едва различимая ниточка, а потом и сотни черных жгутиков и веточек вытянулись изо рта пса. Тот безвольно разинул рот, и в нем показался гематитовый блестящий кубик полиморфа. Он выпал из пасти на пол, зашевелился, словно закипая изнутри, и начал расти, в считаные мгновения превратившись в точную копию Экзи, однако полностью связь с псом компьютер Уроса не разорвал — от копии к оригиналу тянулись несколько едва заметных нитей. Собаки были похожи как две капли воды, но у настоящего Экзи, видимо, из-за того, что полиморф все еще оставался подключен к его центральной нервной системе, был сонный и замученный вид. Компьютерный пес вильнул хвостом, тявкнул, потом вновь свернулся в кубик и, медленно поднявшись в воздух, нырнул обратно в горло Экзи.
— Так — могу выйти, — ответил он через пару секунд, — принять любую форму. Но тогда не смогу говорить. Собака понимает вас, я нет. Я использую ее мозг как переводчик и транслятор. Хорошая собака. Много помнит, я могу выбрать. Когда компьютер закончит обработку, смогу общаться сам. Копирование памяти собаки — 4 процента.
Наступил мой черед с уважением посмотреть на Экзи. Паршивец прикидывался лопоухим дурачком. А оказалось, в его памяти можно раскопать такие словечки, как «полиморфный» и «транслятор». Я пообещал себе, как только мне его вернут после следствия, тратить пару часов в неделю на чтение кудрявому обормоту толковых словарей. Никогда не знаешь, кому из нас в следующий раз пригодится большой словарный запас.
— Отлично, — проговорил Санек. — Сколько времени вам нужно на копирование?
Риета не отвечал около минуты — компьютер искал в памяти собаки обозначения временных отрезков и выполнял пересчет.
— Один час восемнадцать минут сорок четыре секунды, — наконец подытожил Урос. — Для ускорения работы и минимальной зарядки батарей необходим повторный контакт.
Голова Экзи повернулась в сторону валяющихся на полу проводов от фена. Инопланетный собачий захватчик намекал, что Экзи не помешало бы еще двести двадцать вольт, и пару дней назад я бы с ним согласился. Но сейчас дядин любимчик был единственным реальным козырем в моих руках.
Санек набрал номер на мобильном и запросил опергруппу для транспортировки нового свидетеля «куда следует», потребовал подготовить генераторы электромагнитного поля и какой-то «переводчик Касаткина».
Мы с Анной немедленно сделали стойку. Можно было не сомневаться: стоит Саньку забрать Уроса, мы не получим ни единой крупицы информации.
— Извините, но это мой пес, — встрял я. — Точнее, моего дяди. Вы не можете его забрать.
Лица Анны и Санька приняли какое-то сходное, скептически-насмешливое выражение, так что я понял — заберут.
— Я настаиваю на своем присутствии на допросе, хотя бы пока наш свидетель гостит в моей собаке, — не сдавался я. — Я представитель Экзи.
— Он всего лишь пес, — отозвался мой новый шеф. И тотчас одернул себя, бросив на Экзи быстрый взгляд. — Господин Урос, вы гуманоид? — спросил Санек и тотчас поправил себя: — Вы были гуманоидом… при жизни? То есть когда были органическим, в общем, не в компьютере.
Я понял, что если буду с этого момента сидеть тихо и не отсвечивать, то смогу услышать много интересного, поэтому подавил желание подсказать разведчику правильную формулировку вопроса.
— Теперь это не важно. — Гость помолчал. — Больше нет. Вернуться нельзя. Но ваша логика — близко. Я понимаю. Его.
Все еще торчащая изо рта собаки ниточка полиморфной оболочки указкой ткнулась в мою сторону. Не скрою, это было приятно — видимо, я здорово насобачился за время работы в разнокалиберных журналах общаться с настолько разными существами, что теперь вполне мог стать переводчиком для инопланетянина, подключившегося к нервной системе пса.
Я открыл рот, чтобы перехватить нить разговора, но Санек глянул на меня так, что мои челюсти схлопнулись сами собой.
— Консул Раранна был вашим хозяином? — От этой фразы Санька Анна поморщилась, а меня охватили стыд и досада на моего нечаянного начальника. Даже по этим рубленым, выуженным из собачьей головы фразам становилось ясно, что Риета Урос — кем бы он ни был — существо более разумное, чем все нынешние консулы Саломары.
— Нет, — вспыхнул тотчас ответ в наших головах. — Нет. Смешно. Смеюсь. Нет. Я был его хозяином. Хозяином прадеда его прадеда. Давно. До эпидемии. Раранна — он… Там, дома. Он собака, кошка. Домашнее существо. Животное. Друг.
— Как же тогда так получилось, что эти друзья живут в ваших городах, а вы заключены в горы саломарского компьютерного гравия? — не выдержал я. Санек послал мне испепеляющий взгляд, но не остановил Уроса, когда тот начал отвечать.
Вздумай я передать его рассказ дословно, мне пришлось бы исчеркать ведь блокнот Анны и еще пару таких же, причем большую часть составили бы фразы «Поиск», «Нет слова» и «Пес не знает». Но Анна, Санек и я слушали его затаив дыхание. Почуяв, что дело пахнет утечкой секретной информации, Санек попытался заставить меня выйти из собственной кухни. Но не тут-то было. Я уже увяз в этом деле по самые уши, знал и так слишком много для среднего обывателя и тем более для журналиста и просто умирал от любопытства, поэтому пообещал молчать всю оставшуюся жизнь, подписать любые бумаги, не открывать рта без разрешения Санька, даже когда нахожусь один дома. Анна участливо напомнила, что я являюсь — в отсутствие дяди Брути — представителем Экзи, который оказывает огромную помощь следствию, гостеприимно предоставив тело саломарскому гостю. Видимо, Санек решил, что хуже не будет, а мои игриво закрученные журналистские извилины могут пригодиться, и разрешил гостю продолжать.
Говорил Урос долго и путано, поэтому я, позволив себе не думать о том, что только что обещал, по привычке принялся в уме сочинять текст будущей статьи. Благо словарный запас вашего покорного слуги существенно богаче и обширнее познаний фокса Экзи. Я наблюдал за лингвистическими мучениями саломарца, и по космическим просторам моей фантазии ползли первые строки будущей статьи…

* * *

Давным-давно в далекой-далекой галактике на планете Саломара существовала высокоразвитая гуманоидная цивилизация. Происходившая, возможно, кто знает, от той же самой плодовитой космической обезьяны, что и мы с вами, нереиты, грианцы, а может быть, и еще кое-кто в нашей необъятной вселенной. Саломарцы строили великолепные города, семимильными шагами двигали вперед свою науку. Однако вавилонская башня их благополучия и процветания оказалась неугодна безжалостной судьбе. На одном из небольших островков, затерянных в морских далях этого дивного нового мира, началась эпидемия, за несколько лет охватившая всю планету. Страшная болезнь пришла со стороны многочисленного, но застрявшего в развитии где-то между приматом и туземцем-людоедом племени полупауков-полуосьминогов, населявших планету на правах братьев меньших. Сами земноводные оставались лишь переносчиками болезни, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Люди же, к сожалению, не знавшие никотина, гибли тысячами и сотнями тысяч. Саломарские ученые поняли, что эпидемия не иссякнет сама собой до тех пор, пока на планете остается хотя бы один человек, а времени на изучение вируса и создание вакцины не оставалось.
Единственную инициативу предложил биомеханик Огу Урос, всемирно известный безумный профессор. Более всего этого фанатика занимал вопрос сохранения человеческой души в условиях невозможности сохранения тела. В идеале Урос мечтал о человеке, свободном от своей неуклюжей и громоздкой плоти, во всем величии интеллекта и духовности. С этой целью он создал полиморфный компьютер, в который и собирался путем довольно болезненного процесса «копирования» переместить бессмертную человеческую душу и не знающий пределов разум. Естественно, первая попытка продвинуть изобретение не увенчалась успехом. Мало того, в связи с определенными сомнениями, которые вызывало творение профессора с морально-этической точки зрения, власти всех восьмидесяти шести существовавших на тот момент на Саломаре гуманоидных сообществ строго-настрого запретили мастеру Уросу ставить эксперименты на людях, в том числе на приговоренных к смерти, добровольцах и себе самом.
Профессор в приступе благоразумия решил с законом не конфликтовать, а подождать, пока судьба сама бросит к его ногам золотую подкову счастливого случая. И случай выпал. Почти через десять лет. По иронии все той же судьбы, он совпал для профессора с годиной лихих бедствий всей его планеты. Престарелый Огу получил карт-бланш и принялся срочно тиражировать и подготавливать свое изобретение к акции спасения оставшихся жителей Саломары.
Однако выяснилось, что люди — существа на редкость разнообразные и друг на друга не похожие, а следовательно, и прохождение каждого через «копировальный» аппарат профессора заканчивалось совершенно по-разному. Большинство обретших новое полиморфное компьютерное тело в процессе перехода утратило от 60 до 90 процентов человеческого разума. Так спасение превратилось в Великую лотерею. Однако превращение в высокотехнологичный овощ ужасало людей значительно меньше, чем долгая и мучительная смерть, как сказали бы наши славянские предки, «на гноище», в зловонных язвах, среди других таких же зараженных, сходящих с ума от невыносимой боли.
Чуть более ста двенадцати миллионов саломарцев прошли через «копирование» Огу Уроса, и лишь около трехсот из них сохранили в полной мере все характеристики личности. И, осознав весь ужас сложившейся ситуации, последние люди на планете отправили себя и своих полубезумных товарищей в бессрочный спящий режим. Так появились на Саломаре пустоши, усеянные небольшими черными камешками, в которых едва теплилась жизнь отдавшей себя на волю рока цивилизации. Народу профессора Уроса повезло, что нашелся достаточно безумный ученый, сумевший создать для них хотя бы такое подобие жизни. Еще двенадцать рас Саломары, из которых семь были человекоподобны, восемьдесят шесть материковых колоний и островных общин исчезли без следа. Прекрасные дворцы опустевшей синей планеты заселили осмелевшие братья меньшие, за триста восемьдесят шесть лет «волшебного сна» своих более разумных братьев наскоро сколотившие убогую империю и сделавшие камешки хозяев главным предметом своего культа.
Каждый негуманоидный саломарец при рождении получал собственный камень, который носил на шее в течение всей жизни. Камень же, в свою очередь, «питаясь» электричеством, вырабатываемым организмом осьминогопаука, мог время от времени выходить из «сонного» состояния, наблюдать окружающий мир и накапливать информацию, а на несколько минут в сутки активизироваться и помогать носителю добрым и мудрым советом взамен убогого подобия утраченной человеческой жизни. Те, кому посчастливилось оказаться носителем более разумного камня, становились консулами. Остальные же мирно доживали свой век рядовыми негуманоидными неандертальцами, вяло плавая в бескрайних водах океана…
Риета с горечью признался, что именно он надоумил Раранну вступить в контакт с Землей. Без помощи Уроса консул ни за что не разобрался бы, как принимать и отправлять радиосигналы. Но постепенно Раранна освоился с техникой «богов» и стал все меньше советоваться с бывшим хозяином своих предков. Он начал собирать вокруг себя соратников, обещая им всяческие выгоды от общения с Землей.
У Раранны появился противник — консул Аграва, ратовавший за закрытость Саломары и призывавший уничтожить аппаратуру для межпланетной связи.
В самый разгар политической борьбы на планету прибыла делегация земных ученых. Раранна ожидал сопротивления со стороны противника, но Аграва, видимо, решил своими глазами взглянуть на пришельцев. А потом вдруг внезапно переменил свое отношение к контактам с Землей и даже согласился возглавить делегацию. Причины такого поворота событий Урос не знал. Его надежды на то, что земляне окажутся близки по разуму бывшим хозяева Саломары, рушились день ото дня. Люди нашли общий язык с новыми властями планеты и не торопились освободить из компьютерного плена мертвую цивилизацию, ведь нет ничего проще, чем, договорившись со злой собакой у ворот, вынести из дома все, оставив лишь голые стены.
Риета пытался растолковать Раранне, что земляне не так просты. Но консул загорелся идеей сотрудничества с Землей. А чтобы невидимый бог не лез со своими наставлениями, он все чаще стал надевать на полиморф мешочек, чтобы компьютер не получал энергии от его тела. Чтобы не погибнуть, Уросу пришлось отправить систему в бессрочную гибернацию…

* * *

«Так вот ты какой, невидимый бог, — подумал я, вспоминая рассказы Юлия. — Система защиты полиморфа с умалишенным внутри — лучшего бога для шитой белыми нитками цивилизации подводных пауков и придумать трудно».
Моей фантазии всегда достаточно было лишь крошечного толчка, чтобы нарисовать картину. Печальное и трагическое полотно гибели саломарской Атлантиды стояло у меня перед глазами, отодвигая на задний план мышиную возню вокруг политических и шпионских интриг Насяева и Раранны.
В конце концов, консул оказался всего лишь очень умным псом или наглым, как все кошки, инопланетным котом, который в отсутствие хозяина умудрился воцариться в его маленьком мирке, прицепив бывшего господина и кормильца в виде брелка на свой ошейник.
А сейчас этот хозяин и вовсе сидит в теле недалекой российской псины, чтобы хоть как-то наладить общение с представителями земной цивилизации — не настолько развитой, как некогда была саломарская, но достаточно жестокой, чтобы найти общий язык с инопланетным псом Раранной.
— Остального я не знаю, — проговорил саломарец. Пес уже устало лег на подушку и только время от времени тряс ухом и почесывался. — Когда Раранна умер, я спал. Я не знаю, кто убил.
— Но вы знаете, как выглядели люди, с которыми общался консул? — спросил Санек.
— Да.
Жалея, что мы, люди, часто крепки исключительно задним умом, я обругал себя за то, что не удосужился сделать фото Насяева и Муравьева. Санек вынул планшет, но не успел задать в поисковике параметры поиска, как Урос остановил его коротким и совершенно негуманоидным возгласом. Ниточки полиморфа вновь поползли изо рта Экзи толстым пучком, и уже через пару секунд на меня смотрел… дядя Брутя, собранный, серьезный, застегнутый на все пуговицы дипломат Брут Шатов, только в две трети от стандартного дяди-Брутиного размера. Я невольно фыркнул, пытаясь сдержать смех, и пожалел, что не могу это сфотографировать. Из моего дядюшки в исполнении Риеты Уроса получился бы неплохой хоббит.
— Этот прибыл первым, — проговорил Урос устами дяди. Видимо, он постепенно пытался освоиться с обстановкой и искал более эффективные способы общения с нами. — Умный человек. Раранне он не понравился. Мало обещал.
Дядино лицо заколыхалось и поплыло. На его месте показалась пряничная рожица профессора Насяева.
— Этот позже, — в ровном монотонном голосе Уроса, звучавшем в моей голове, не было и отзвука неприятия. Однако достаточно было посмотреть на заискивающую, лакейскую гримасу профессора, чтобы отношение Риеты к Насяеву стало очевидно без слов. Дядя Брутя, созданный полиморфом, выглядел достойно и строго, земляничный профессор скорее походил на собственную карикатуру. — Он много обещал. Очень туманно. Все время смеялся. — Урос сделал паузу. А потом его голос зазвучал не в наших головах, а наяву. Видимо, Риета и его компьютер нашли наконец путь к связкам Экзи. А может, гостю просто гадко было воспользоваться обликом профессора для продолжения разговора. — Он обещал межпланетный транспорт.
— Но на Саломару к тому времени уже шли беспилотники, — удивилась Анна.
— Обещал не на Саломару. Саломаре. Рар-ранне. Секр-р-ретно, — ответил ей Урос. Привычные к другим звукам связки Экзи не слишком хорошо справлялись с новыми задачами, и «р» то и дело превращалось в утробное сердитое песье рычание.
— А взамен он просил ваши полиморфы? — Вопрос Анны был риторическим. Мы все прекрасно знали ответ. И Риета не стал отвечать. Он свернул изображение профессора и втянул нити в пса.
— Значит, все-таки Насяев, — подытожил Санек. — Что и требовалось доказать. И Раранна согласился?
— Радовался, — ответил Урос. — Полимор-рфов много. Очень много — пустые. Хозяин исчез, уже не пр-роснется. Другие — сошли с ума. Консулу и другим они не нужны. Нужны корабли. Лететь в космос.
— Думаю, и профессор был рад не меньше, — заметил я.
— Но как он догадался, что в камнях можно найти такого помощника, как вы? Как он догадался о полиморфах? Раранна показывал ему вас? — снова перехватил допрос Санек.
— Нет, — отозвался Урос. — Уже знал о камнях. Не спрашивал. Не видел меня.
— Я знаю, — встрял я. Но Санек не зыркнул на меня, как прежде, а приготовился внимательно слушать. — Во всяком случае, предполагаю, — поправился я. — Минутку, звякну дяде.
Я набрал номер дяди Брути и, не тратя времени на приветствия, задал свой вопрос. Дядя был серьезен и лаконичен, что означало одно — Брут Шатов идет на поправку.
Все четырнадцать секунд разговора Анна, Санек и даже Экзи не сводили с меня внимательных взглядов.
— Все просто, — заявил я. — Насяев напросился на Саломару, уже зная о камнях. Во время визита моего дяди с ним были еще два дипломата. Один из них — приятель Насяева. Все, кто знает о том, что профессор ищет суперсверхпроводник, тащат ему изо всех уголков вселенной образцы неземных материалов. Даже Отто говорил мне, что привез для профессора из командировки какой-то сувенир для опытов. Друг вполне мог притащить Павлу Александровичу саломарский презент, а тот первым делом пропустил через него ток. Видимо, ему повезло, камешек проснулся и оказался не пустышкой. Хотя едва ли ему повезло, как нам с господином Уросом. А уж из собственной поездки профессор наверняка привез полные карманы камешков.
Мои коллеги по этому расследованию слушали меня, затаив дыхание. Тем временем тело Экзи начало заметно сдавать. Голова безвольно свесилась на сторону, лапы дрожали и норовили подогнуться.
— Ухожу в спящий режим, — сообщил Урос. — Недостаточно энергии.
Санек метнулся к псу, подхватил провода и снова воткнул вилку в розетку.
— Собака больна, — предупредил Урос. — Не заряжать. Возможна утрата носителя. Ему нужен… нет слова. Отравлен… нет слова. Он не знает. Не могу объяснить.
— Если пес умрет, вы сможете выйти на контакт после зарядки? — спросил Санек, стараясь не выдать беспокойства.
— Не знаю, — отозвался Урос. — Полиморф подключен к ЦНС. Безопасное отключение — нет времени. Заряд мал. Состояние носителя — среднее. Экстренная перезагрузка — утрата личности.
— Чьей? Собаки? Вашей? — Несмотря на опыт работы, Санек никак не мог привыкнуть к тому, как изъясняется наш гость. На этот раз первой смысл его слов поняла Анна.
— Собака отравлена саломарским ядом, — объяснила она, вскакивая. Выбежала в коридор. Я слышал, как в коридоре она шикнула на Марту и велела не высовываться. Видимо, Марта поняла все с полуслова, потому что я не заметил даже ее тени, когда Анна вернулась, на ходу перебирая содержимое сумочки. По счастью, она была запасливой дамой и к вопросу отказа от курения подошла обстоятельно.
Я ухватил собаку и перевернул на спину. Анна сорвала болтавшиеся на шерсти никотиновые пластыри и приклеила новые.
— Пару минут, — с хирургической теплотой заверила она Санька, — и пес будет в норме. Сможете еще разок ткнуть в него проводом.
— Состояние улучшается, — подтвердил Урос. — Яд блокирован. Что? Не верно. Чем?
— Никотином, — ответил я. — И мне бы закурить не мешало.
Санек, на минуту подвисший в безуспешной попытке понять, что происходит, потребовал объяснений. И мы — раз уж все равно бедняге Экзи нужно минут десять на то, чтобы прийти в форму, достаточную для получения заряда бодрости для его инопланетного гостя, — рассказали все как есть. Естественно, повествование о саломарской части дела досталось мне.
Несмотря на глубоко укоренившееся недоверие к моей профессии, Санек поверил. Объяснять пришлось недолго. Он уже знал и о том, что Муравьев признался в убийстве саломарца — об этом трещали все газеты, и о том, что тело нашли мы с дядей Брутей, и — теперь уже — о моем отравлении. Я упомянул о том, что способ лечения собаки придумала Анна Моисеевна, и аккуратно умолчал о том, что Юлий уже сгонял для меня на Саломару и спер Уголовный кодекс.
Потом Анна в деталях рассказала о произошедшем у Отто. Санек внимательно слушал, Урос время от времени переспрашивал, используя дивное «Он не знает. Я не понимаю» или обходясь кратким «Нет слова».
— Шатов, — выслушав, проговорил Санек, — вы на сто процентов уверены, что гобелены превратились в точно такие же камешки, как тот, что вы сняли с консула? Вы подтвердите на суде?
Я ответил, что положу руку на что угодно и даже готов пройти проверку на детекторе лжи.
— Анна Моисеевна, — обратился Санек к моей напарнице, — вы хорошо запомнили, что говорил профессор Насяев, когда пришел к Отто? Профессор будет изворачиваться своим хитрым умом, но мы должны собрать все, чтобы круто припереть его к стенке.
А ведь я почти забыл о том, насколько древняя и глубокая вражда связывает Санька и русский язык. Я вздрогнул. Он истолковал этот жест по-своему.
— Успокойтесь, Шатов, — заверил он. — Это дело никак не повредит вашей семье. Насяев почти у нас в руках. А свидетельство в таком деле только пойдет на пользу вашей журналистской карьере.
Санек уже взял в руки провод и приготовился предоставить Уросу обещанный минимальный заряд, а потом свернуть дело.
— Не выйдет, — бросил я, стараясь не выдать своего отчаяния. — Я плохой свидетель. Журналист, щелкопер, писака — кто мне поверит. Насяев не зря бросил саломарское дело журналистам. Теперь о нем знает слишком много людей, в том числе и тех, кто захочет оправдать профессора, а потом использовать в своих целях. Нам нужны такие улики, такие доказательства, чтобы полностью перекрыть Насяеву кислород.
Санек и Анна понимали это не хуже меня. Журналисты в одну ночь раздули из смерти Раранны сенсацию. И бедняга Муравьев к утру выглядел в глазах общественности едва ли не героем. Любой умный преступник на месте профессора сделал бы то же самое — создал дымовую завесу вокруг дельца со шпионажем, скормил газетам историю о Муравьеве, а потом постарался держаться на виду и как можно ближе к народному герою и невинному страдальцу, который пошел на преступление из патриотических чувств.
В такой обстановке прижать Насяева за шпионаж оказывалось почти невозможно. А ждать, пока шум вокруг дела утихнет, не было времени, до прибытия саломарской делегации оставались считаные дни.
— Что вы предлагаете, Шатов? — наконец сдался Санек, признавая, что я заслужил свое право сунуть нос в это собачье дело.
В этот момент проснулся мобильный Санька. Он поднял трубку, отдал несколько коротких команд на том странном разведчицком наречии, которому не обучают простых смертных. В дверях показались мальчики в шлемах и костюмах химзащиты.
— Сколько времени необходимо вам, господин Урос, чтобы закончить копирование памяти собаки? — вежливо спросил Санек у Экзи. За бронированными забралами не было видно лиц вошедших спецназовцев, но, полагаю, они успели удивиться тому, что шеф любезничает с псом.
— Двадцать минут четыр-р-ре секунды, — отозвался Урос.
— Хорошо, — вынес вердикт Санек, — забирайте с собакой. Животное сохранить.
Костюмы химзащиты сомкнулись вокруг Экзи.
— Не бойтесь, Шатов, — правильно истолковал мой взгляд Санек, — собака останется жива, а вы с этого момента плотно увязли в этом деле. В доме есть еще место, где не будет подслушивать прислуга?
Я не стал уверять его, что Марта не подслушивает. Просто оставил спецгруппу громить кухню и проводил коллег в библиотеку, по дороге попросив домработницу проводить гостей и заверив ее, что «маленький собак» послужит большому государственному делу и обязательно вернется живым и невредимым.

* * *

За плотно затворенными дверями библиотеки я почувствовал себя спокойнее и решился поверить в то, что мне удалось закрепиться в этом деле. Оставалось в считаные мгновения понять, что и как следует рассказать Саньку. То, что я хотел предложить ему, было совершенно невероятным, на грани бреда.
— Итак, — начал я, — все доказательства участия профессора в шпионаже только косвенные. Нам нужно что-то посущественнее.
Санек кивнул.
— Спасибо, капитан Очевидность, — пробормотала вполголоса Анна.
— Если посчитать, что Насяев заменил гобелены Отто своими полиморфами, можно предположить также, что он хотел, чтобы истинная природа подложных гобеленов оставалась в тайне. Значит, он должен был потом заменить полиморфы на настоящие гобелены.
— Надеюсь, — выдохнула Анна, — что этот гад не уничтожил работы. Думаешь, это он — маньяк?
— Вряд ли. — Как ни жаль разочаровывать ее, но истина была в данный момент дороже счастья моей возлюбленной. — Скорее всего, Насяев просто воспользовался легендой о том, что гобелены невозможно подделать, и тем, что риммианские шедевры висят в кабинете Отто.
— Тогда куда он дел настоящие гобелены?! — не выдержала Анна. В ее голосе прозвучали нотки отчаяния. Я понял, что следователь Берг обожает свою работу почти так же, как я свою, и ей действительно важно отыскать чудовище, которое подняло руку на творения великого Суо.
— Вот именно, куда… — начал я.
— Полагаю, он продумал такое место, которого нам не отыскать, — предположил Санек. — Профессор — мозг этой операции. Или вы так не думаете?
— Думаю, — ответил я, — но отчего-то не слишком в это верю. Логика против интуиции — моя любимая форма вольной борьбы. Лакей ваш Насяев, а если убийца — дворецкий, то это плохой детектив.
— Да и из тебя детектив не такой уж блестящий, — саркастически заметила Анна.
— Однако что мы имеем, — прервал едва начинающуюся перепалку Санек. — Продумана и проведена сложная операция. Следы перепутаны так, что не поймешь, где ухо, где рыло. В этой схеме нужно отыскать слабую точку.
— Место, — поправил я.
— Не важно, — отмахнулся Санек. — Он мог спрятать гобелены в университете, у друзей, даже у Муравьева, раз сумел так виртуозно подставить его. Мы обыскали его дом в связи с делом консула, гобеленов не нашли. Хотя, может, пропустили что. Эксперты же не знали, что нужно искать еще и риммианские гобелены. У профессора богатая коллекция произведений искусства.
— Такой человек едва ли стал бы прятать улики в вентиляции туалета, — отмахнулась Анна. — Он должен был незаметно совершить подмену и скрыть подлинники там, где никто не будет искать.
Кажется, Анне пришла в голову какая-то идея. Она быстро набросала несколько строк в блокноте и задумалась, постукивая пальцами по столику.
— Гобелены нужно искать не дома, — поддержал я. — Сами мы их не найдем. Нам необходимо как следует тряхнуть Насяева. Тогда он себя выдаст.
— Как? — деловито спросил Санек.
— Элементарно, Ватсон.
Анна и Санек уставились на меня во все глаза, но я не стал выдерживать паузу:
— Наш профессор наверняка места себе не находит — сделка-то срывается. Ему нужно вывезти камешки на рынок. Гобелены могли погибнуть, и тогда все зря.
— И? — остановил меня Санек.
— И теперь мы можем заставить профессора немного поплясать под нашу дудку, — радостно резюмировал я.
— Оставь свои дурацкие иносказания, Ферро, — бросила Анна, — говори по делу, или я тебя убью…
Она была действительно рассержена, поэтому я не стал накалять атмосферу.
— Ладно, — миролюбиво ответил я. — Предлагаю объявить на пресс-конференции, что гобелены не погибли при взрыве. Что мы с вами, Анечка, — я подмигнул Анне, она фыркнула и резко перевернула страницу блокнота, — рискуя жизнями, спасли шедевры из огня. И все любители искусства смогут увидеть их сегодня же в каком-нибудь публичном месте, а потом, вечером, гобелены отправятся на проверку, где их со всей тщательностью исследуют на предмет малозаметных повреждений и чего-нибудь еще в том же духе. Тогда Насяев постарается вернуть себе гобелены до того, как их изучат и поймут, что они поддельные. И мы его возьмем…
— Лихо, — язвительно заметила Анна. — Только есть одна проблема — гобелены сгорели. Нам помогли бы настоящие работы Суо. Выдать их за полиморфы на выставке, поместив под стеклом, — раз плюнуть. Но без них что мы можем сделать? Или они припрятаны у тебя в рукаве?
Санек с досадой посмотрел на меня и покачал головой.
— Можно, конечно, использовать Уроса… — начал он.
— Не получится, — оборвала Анна Моисеевна, — он может скопировать что угодно, но что он будет копировать? Повторяю, у нас нет гобеленов Суо!
— В рукаве их, конечно, нет, но гобелены я вам достану, — резко ответил я.

* * *

— Шатов, ты — гений, — прошептала Анна, осторожно прикасаясь к гобелену.
Я обхватил ее за талию и легко поцеловал за ушком, но она была так поражена, что не заметила этого.
Гобелены действительно почти как две капли воды походили на те, что висели у Отто. Точнее, четыре из них. Остальные три отличались заметнее, но у любого знатока не вызвало бы сомнений, что автором этих полотен является великий Суо.
Автор стоял в паре шагов от нас, горделиво подняв худое бледное лицо и поглядывая в нашу сторону через длинные, как у теленка, ресницы. Правое запястье его было заклеено медицинским пластырем.
— Где ты взял этого парня? — шепотом спросила Анна, вновь и вновь дотрагиваясь до драгоценных гобеленов, словно не веря своим глазам.
— Мама, — шепнул я в ответ.
Без мамы, пожалуй, ничего бы не вышло. Но, как сказал бы наш безграмотный Санек, Саломея Ясоновна принесла саломарскому делу две огромные пользы: тридцать два года назад родила меня и рассказала мне о Мэё Гокхэ.
Именно он и стоял рядом с нами с пластырем на запястье и уверенностью в том, что он не кто иной, как великий риммианский мастер Суо.
Уговорить парня тоже помогла мама.
Мэё оказался скромным красивым мальчиком, а к таким Саломея Ясоновна знала самый верный подход — немного лести, намек на огромную пользу для человечества, обещание хорошей рекламы от журнала «Галактика слухов» и томный бронебойный взгляд Саломеи Шатовой.
Лечащих врачей мальчика и главного медикуса-покровителя Гокхэ, чем-то при первом знакомстве очень напомнившего мне Айболита, взял на себя наш доктор Марков — и теперь весь консилиум находился в комнате, с гордостью взирая на результаты труда.
Мэё перевоплотился буквально за десять-пятнадцать минут. Хватило чтения дневника Мастера и просмотра пары коротеньких документальных фильмов, запечатлевших процесс работы Суо над гобеленами коллекции Отто.
Мальчишка вскочил с дивана, бросился к столу и опустил руки в роанит. Материя приняла его почти сразу. С едва слышным шипением расступились под его пальцами белые, похожие на застывший гипс складки материала. Мэё закрыл глаза и запрокинул голову, словно опьяненный музыкой пианист. Его руки осторожно вытягивали из роанитового монолита цветные нити, которые он тут же резко вминал обратно, разглаживая рукой. Постепенно весь кусок ожил и зашевелился, задвигался под его пальцами, подобно живому существу, пополз по рукам мастера, касаясь острых локтей округлыми лапами-пластами.
Доктора переживали, что роанит может сорвать с запястья Мэё пластырь и помешать эксперименту, но худшего не случилось. Материал отступил, извиваясь и шипя. На его гладкой поверхности вздулись и лопнули радужные пузыри. Мэё, почти коснувшись грудью стола, резко развел руками, раздвигая материал в стороны, как огромный, непрерывно шевелящийся лист. Роанит послушно лег, снова белея. Мэё ножом разрезал лист на семь неровных частей.
Мастер приложил к лицу бледные, перепачканные тысячей цветов руки, после чего медленно, словно ловя в воздухе тополиный пух, провел пальцами по поверхности первого листа. Под этими прикосновениями роанит расцветал удивительными, неземными красками, пульсировал тысячей полутонов и теней, каждая из которых в этот момент жила и дышала. До того самого момента, как ладони Мастера покидали ее. И в этот миг прощания она замирала в порыве невыносимого страдания, и роанит твердел в сотую долю секунды, схватывая это последнее мучительное движение.
Семь гобеленов были готовы за каких-то полчаса.
Мэё открыл глаза, отряхнул перепачканные руки, мельком взглянув на запястье, и отошел в сторону, пропуская зрителей.
По правде говоря, я не разделял восторга Анны. Чудо копирования шедевров, защищенных от копирования самой природой, не слишком радовало меня. Я изучал Гокхэ.
За несколько часов, что мы готовились к эксперименту, я почти подружился с мальчишкой. Он здорово напоминал Юлия, каким он был в день нашего знакомства на далекой зеленой Гриане. Правда, Юлий всегда отличался безмерной наглостью. В моем новом друге Мэё наглость отсутствовала — в нем вообще было мало запоминающегося, однако, несмотря на это, он производил впечатление скромного и доброго мальчика. Но теперь, глядя на его надменно вздернутый подбородок и холодный блеск желтоватых глаз, я чувствовал непонятное напряжение, даже беспокойство.
Если парень сейчас действительно ощущал себя Суо, то я искренне рад тому, что не знаком с величайшим художником. Неприятный, видимо, был тип этот мастер Суо.
Анна вынула из сумочки новую пару перчаток.
— В закрепителе бы недельку подержать, — нежным шепотом приговаривала она, — у земного воздуха химия другая — не поплыли бы…
— Ты забыла сказать: «Моя прелесть», — шепнул я походя. Она покраснела до корней волос, но продолжала сворачивать гобелен с трепетной осторожностью.
Пока Анна бережно упаковывала первый гобелен, я подошел поближе к Гокхэ. С другой стороны, видимо, тоже почувствовав неладное, к нему приближался кто-то из докторов.
Но Мастер опередил нас. Шагнул к одной из последних работ. Едва он взглянул на собственное произведение, как лицо его потемнело, потом побледнело, словно восковая маска. На нем отчетливо читалось отвращение.
Я уже бросился к нему. Следом за мной, вскрикнув, подскочил Марков.
Но Мэё уже схватил со стола нож, которым он разрезал роанитовый лист на части, и со всей силы рубанул по гобелену. Видимо, химия земного воздуха действительно не позволяла гобеленам затвердевать так же быстро, как в Риммии. Свежий, еще теплый материал разошелся легче сливочного масла.
Мэё занес руку для второго удара, но Анна, тигрицей бросившаяся на защиту драгоценных полотен, распластавшись в воздухе, рухнула на стол с гобеленами прямо под нож Гокхэ.
Кажется, я вскрикнул.
Чувствуя, что не успеваю остановить его, я протянул руку, ухватил его за полу пиджака и что есть силы рванул на себя.
Мэё свалился, сложившись пополам, как деревянная кукла, но тут же вскочил на ноги. Из его левой руки, чуть ниже пластыря, хлестала кровь. Похоже, парнишка сильно поранился при падении.
Как оказалось, проблемы были еще впереди. Гокхэ повернул нож острием к себе и резким движением воткнул широкое, перемазанное красками лезвие себе в живот.
К нему бросились доктора.
Вообще нет ничего глупее самоубийства в комнате, которая, как бочка селедками, набита медиками. То ли самоубийца из нашего паренька вышел аховый, то ли два десятка эскулапов не зря получали свою неприлично большую зарплату, но уже через полчаса перебинтованного, накачанного успокоительным мальчишку запихнули в «Скорую». И, судя по укоризненным взглядам его врачей, на повторение эксперимента с гобеленами надеяться не приходилось.
— Доктор Семичев, пластырь снять не забудьте, — крикнул я вслед Айболиту, но меня никто не услышал.

* * *

— Сейчас там забегаются и забудут. А парень проснется ночью и сеппуку себе в больнице сделает, — ворчливо бормотал я, чувствуя, что волнение начинает отпускать, заставляя руки мелко дрожать. Однако тугой клубок страха все еще держался под диафрагмой, не позволяя сделать глубокий вдох. Я закурил. Мысли метались какие-то рваные, странные. Но в голове постепенно прояснялось. И то, что становилось ясно, не приносило облегчения.
По коридору пробежали несколько охранников и музейных работников с большими кейсами в руках — Анна Моисеевна отсылала на выставку гобелены.
— Ну и дура ты, мать, — накинулся я на Анну, едва она последней вышла из комнаты.
— Заткнись, Шатов, — повелительно рявкнула она, — со следователем при исполнении разговариваешь. Истерить будешь — и тебе «Скорую» вызову. В психушку сдам.
— Ну-ну, — огрызнулся я, шагая с ней в ногу. — Развызывалась. Она будет ради какой-то каменной тряпки под нож бросаться, человека-паука изображать, а в дурку — меня?!
Она устало отмахнулась и широкими шагами отправилась дальше по коридору. Я догнал ее почти у самой лестницы:
— Почему-то мне кажется, что ты знала… Знала, что так кончится.
Она не повернула головы, даже не кивнула, но я понял, что прав.
— Видимо, насколько я могу предполагать, великий Суо не просто так ушел из жизни в неполных сорок два… После этих работ он руки на себя наложил?
— Нет, не после этих. Он перед смертью некоторое время вообще ничего не творил. Только на девятнадцатый раз сумел себя убить. Плохо быть известной персоной в Риммии. Его папарацци караулили двадцать четыре часа в сутки. Вот и вызывали «Скорую», — сдавленным голосом проговорила Анна. — Так что не знала я, что гобелены на мальчика так подействуют. Но подозревала… — Она не договорила. И, по правде сказать, не знаю, договорила ли бы, но в этот момент я не мог держать себя в руках:
— Ань, ты хоть понимаешь, что ты чуть не сделала? Ты же чуть человека не убила! Мы чуть не убили! — Мне стало трудно дышать, я потянул за ворот рубашки, но не полегчало.
Я вдруг представил себе, что было бы, если бы Мэё получил еще секунду-другую и сумел убить себя. Из-за моей дурацкой идеи с перевоплощением…
— Я рапорт напишу… на себя. Как дело закончу… — почти шепотом проговорила Анна, продолжая спускаться по лестнице.
Но вдруг остановилась, напряженно потерла лоб рукой, а потом, так же внезапно, прижалась лицом к моей груди и зашмыгала носом. Я понял, что не могу сердиться.
— Э, нет, — ласково бормотал я, поглаживая ее по безукоризненной прическе, — при исполнении никаких слез. Соберись, Анна Моисеевна. Саньку позвонила?
Она кивнула, не поднимая головы от моего плеча.
— Я в газеты и на телевидение уже отзвонился. Так что вечером надевай маленькое черное платье и жди нашего бандита с большой научной дороги профессора Насяева на выставке. А если платье будет совсем уж маленьким, то есть шанс видеть там и меня.
Анна подняла голову и толкнула меня ладонью в грудь.
— Шатов, ты опять, да? — спросила она, все еще всхлипывая. — Как флюгер, ей-богу. Только что рвал и метался, как Гамлет. И опять за старое… Мне сейчас смеяться нельзя — тушь размажется.
— А целоваться можно?
И я, не дожидаясь отрицательного ответа, поцеловал ее, нещадно нарушая неброский макияж.
— Кстати, хотела сказать тебе спасибо, — добавила Анна, наконец высвободившись из моих объятий. — Ты навел меня на одну отличную мысль. И я ее проверила. Теперь могу тебе дать пищу для ума, Ферро. — Она помолчала, наслаждаясь тем, как я медленно сгораю от любопытства. — Насяев, как большой любитель искусства и довольно известный в определенных кругах коллекционер инопланетной живописи, является одним из соучредителей выставки, на которой экспонировались гобелены Отто. А ответственной за транспортировку шедевров из дома их владельца в Эрмитаж и обратно является Ирина Алексеевна…
Анна сделала многозначительную паузу, давая мне возможность высказаться.
— Насяева? — предположил я.
— Муравьева, — торжественно объявила Анна, сияя улыбкой, — жена нашего межпланетного убийцы. И, кажется, настало время с ней побеседовать.
Я мысленно поаплодировал Павлу Александровичу — профессор умудрился подставить всю семью: повесить на мужа убийство, а жену использовать для шпионажа.
— Что думаешь делать?
— Увидишь, — Анна смахнула пылинку с белоснежных перчаток.

* * *

Почему-то я совершенно не так представлял себе выставочный зал отдела по преступлениям в сфере искусства. Мне вообще все правоохранительные органы представлялись какими-то таинственными силами, которые должны были обитать в темных казематах и сырых застенках, где они пытают свидетелей каленым железом и испанским сапожком.
Но ни скрипа дыбы, ни душераздирающих воплей жертв, ни окровавленных пыточных инструментов — ничего, что могло бы порадовать мое журналистское воображение, — поблизости не оказалось.
Все было значительно хуже: из самого центра длинного светлого зала, лавируя в толпе поклонников искусства, ко мне приближалась моя мать — Саломея Ясоновна Шатова.
— Фе, — грозно зашипела она, продолжая улыбаться гостям, — мало того, что ты не починил мой фен и я выгляжу, как старый квач. Мало того, что ты ни слова не сказал мне про спасение гобеленов Суо. Ты еще и чуть не угробил моего одаренного мальчика! Я слышала, что из-за твоего дурацкого эксперимента Мэё в больнице?
Я кивнул, отыскивая глазами растворившуюся в толпе Анну.
— Хотя бы зачем он тебе понадобился, ты можешь ответить? Твоя Анна Моисеевна молчит, как пленный партизан. — Маму изводило мучительное любопытство.
Я развел руками, демонстрируя, что и на моих устах лежит печать молчания. Но Саломея Шатова никогда не отступала с поля боя.
— Фе, — ласково сказала она, — ты выглядишь изможденным, мой мальчик. Может быть, я могла бы помочь тебе?.. Подсказать… На некоторые вещи лучше всего посмотреть свежим взглядом.
Я отрицательно покачал головой. Но мама продолжала сверлить меня укоризненным взором, ожидая белого флага.
— О, а это что за убожество? — картинно всплескивая руками, воскликнул я, указывая на отвратительного вида многоглавую статую, все головы которой были явственно чем-то напуганы. Об этом говорили широко раскрытые глаза, квадратные рты и располагавшиеся высоко на лбу брови.
— Это аммерская скульптура бога Аратсо, — бросила мама. — Не могли ж мы выставку из четырех гобеленов делать. Нужно было что-то на подпевку-подтанцовку. Вот и собрали с общества любителей инопланетного искусства кто что может, — мама пожала плечами. — Не могу понять, зачем было так торопиться. Это же искусство, а не арест…
Она взглянула на меня и тут же осеклась:
— Не переводи разговор, Фе. Я ведь все равно узнаю…
Я не сомневался.
В дальнем конце зала появилась Анна. Она махнула нам рукой, и мама заторопилась в ее сторону, потому что именно она, Саломея Шатова, должна была открывать выставку.
Я еще раз оглядел гобелены. Эксперимент удался — четыре творения великого Суо располагались в центре зала под стеклянными колпаками, и, как уверяла меня Анна, ни один знаток не усомнился бы в том, что это работы Мастера. Пришедшим на выставку Анна с горечью объявила, что оставшиеся три шедевра — к великой скорби всех поклонников риммианских гобеленов — были безвозвратно утрачены. Несколько журналистов попытались узнать, не дело ли это рук того же маньяка, что уничтожал гобелены Суо по всему миру. Анна Моисеевна вежливо, но твердо дала понять, что разговор об этом состоится не здесь и не сейчас.
Мама начала торжественную часть. От лица всей искусствоведческой братии благодарила следователя Берг за мужество, выказанное в борьбе за спасение гобеленов. Откуда-то из-за спины Анны появился Отто — и его тут же пригласили к микрофону. Пробиться к нему шансов не было, поэтому я не стал пытаться. Зачем тратить силы на что-то, обреченное на неудачу. Поклонники трепетно взирали на чудом уцелевшие шедевры, со значительным видом обмениваясь мнениями. Я рассеянно озирался, надеясь наконец увидеть в толпе Насяева, но вместо этого заметил, как из боковой двери меня поманил молодой человек в бархатном пиджачке работника галереи.
Я пошел за ним, надеясь, что не пропустил ничего интересного.
За массивным столом мореного дуба сидела Анна. И я сперва даже не узнал ее, настолько представшая передо мной решительная и строгая дама не походила на ту, что я сегодня утром так бессовестно разбудил. Напротив нее на неудобном высоком стуле нервно комкала в руках носовой платок немолодая худенькая женщина в очках.
— Ирина Алексеевна, это мой коллега, господин Шатов, — представила меня Анна. — Он будет присутствовать при нашем разговоре.
Ирина Муравьева затравленно кивнула.
— Значит, вы сопровождали гобелены из коллекции академика Штоффе на выставку?
Снова кивок.
— Вы проверили их подлинность?
— Анна Моисеевна, — встрепенулась Муравьева. — Их же невозможно подделать!
— Вы проверили? — грозно повторила Анна.
Ирина Алексеевна вновь нервно кивнула.
— В какой части автомобиля вы ехали?
— Как полагается по инструкции — в задней.
— Кто-то находился рядом с водителем?
Вопрос Анны вызвал бурю чувств на лице Муравьевой, но она только отрицательно покачала головой.
— Напомните имя водителя, будьте добры.
Ирина Алексеевна пожала плечами:
— Не помню. Это был кто-то из новеньких.
— Хорошо, я проверю по базе данных, — ласково проговорила Анна. — А кто сопровождал коллекцию Штоффе обратно, на квартиру Штоффе?
— Екатерина Альбертовна Штоер-Ковальска, — торопливо выпалила Муравьева. — Но ее сейчас нет в городе. Она улетела вчера в Ройн-на-Днее. Это Гриана. Четвертый материк. Там обнаружены уцелевшие статуи периода восьмой империи аргестов. Очень ценная находка.
Анна прервала щебет Муравьевой, поблагодарив за содействие следствию, и взяла быка за рога.
— Ирина Алексеевна, — проговорила она. — У меня будет к вам просьба.
Муравьева напряженно смотрела на белоснежные перчатки Анны.
— Этой ночью уцелевшие гобелены Суо будут перевезены в запасники Эрмитажа. Нам необходимо сопровождать их и провести ночь в музее. Я прошу вас стать нашей сопровождающей, поскольку, как вы понимаете, мы не можем находиться в запасниках, если со спецгруппой не будет одного из сотрудников.
Муравьева согласилась и выскользнула за дверь.
Я открыл рот, собираясь спросить, что она здесь делает и зачем нам ночь в музее, но Анна опередила меня.
— Думаю, Ирина Алексеевна что-то скрывает, — заявила она. — Слишком нервная. Я почти уверена, что Насяев подменил гобелены, когда они были на выставке, по дороге в музей или из музея. Муравьева либо участвовала в подмене, либо что-то знает и покрывает Насяева.
— А почему ты не в зале? Вдруг там уже вовсю вяжут нашего профессора?
— Сомневаюсь, — отозвалась Анна. — Он не придет. Во всяком случае, днем и в нашу галерею при отделе. Он сейчас, скорее всего, смотрит новости, где вовсю щебечут про спасенные риммианские шедевры. Придет он позже, и, думаю, именно в музей. Сдается мне, что у него в Эрмитаж давно протоптана тропинка. Произведения из его личной коллекции, если судить по документам, постоянно выставляются, как говорит твоя мама, «на подтанцовке».
— Значит, нам предстоит романтический вечер в музее? — Эта мысль показалась чрезвычайно заманчивой.
Анна кивнула, одарив меня легкой улыбкой, и посоветовала надеть на свидание с искусством что-нибудь, что не боится пыли, и заранее выкурить нужное количество сигарет, чтобы не падать в обморок на задержании.
Пожалуй, мне и правда требовался отдых. День выдался суматошный и никак не желал заканчиваться. Все вращалось с такой невозможной скоростью, что все больше напоминало ад. Я подумал о том, чтобы потратить оставшиеся до закрытия выставки-однодневки несколько часов на то, чтобы забрести домой, выпить чашку кофе, принять душ. Но вспомнил про запертого в Саньковых казематах Экзи, лежащих в больнице дяде и Мэё, а еще о том, что дома меня ожидает рассерженная Марта, и решил поступить самоотверженно и благородно. Я отправился в больницу.
Как ни крути, но я чувствовал себя теперь ответственным за парнишку, по моей вине ставшего — пусть на несколько часов — отражением гениального самоубийцы.
Я коротко сообщил главному редактору по телефону о том, что подписал неразглашение и беру пару дней за свой счет, и бросил трубку за секунду до того, как он начал орать.
Дядя Брутя держался бодрячком, курил как паровоз и с большим вниманием выслушал мой репортаж с места событий.
К Мэё меня не пустили — парень все еще спал. Судя по нормальной температуре тела и всем остальным показателям относительного благополучия, которые перечисляются в листе текущего состояния больных, мальчишка шел на поправку — и совесть моя почти успокоилась.
Я еще раз попросил напомнить лечащему врачу, чтобы с мальчика сняли пластырь, но девушка-регистраторша с толстыми белыми косами, пышная, как ромовая баба, отмахнулась от этого сообщения, как от назойливой мухи. Зато смерила меня таким пристальным оценивающим взглядом, что я грешным делом подумал, не приходилось ли ей раньше работать в рентгеновском кабинете.
Она прищурилась и ласково поинтересовалась:
— А вы всегда смотрите в глаза, когда с девушкой разговариваете?
— Как честный человек, все остальное я рассмотрел раньше, — парировал я, прикидывая, как бы поэлегантнее смыться и не настроить собеседницу против себя. Как мужчина я не мог обидеть даму, как образцовый племянник понимал, что я-то сбегу, а дяде Бруте здесь еще валяться и валяться.
— А вы смотрите глубже… в женскую душу, — откровенно заявила она, поправляя в вырезе форменной блузы маленький серебряный крестик, своим движением вызвав из моей памяти давно забытый кавказский пейзаж — крохотную серую церквушку, затертую меж двух внушительных горных уступов.
Я тряхнул головой, отгоняя чудовищную ассоциацию, и сконцентрировался на шикарных косах, спускавшихся вдоль ее полных рук за край стола, но и тут услужливая память подбросила картинку — косы напомнили мне щупальца мертвого саломарского гостя с дырой в многоглазой голове.
— Смотрите глубже, — истолковав мой застывший взгляд в свою пользу, подбодрила чудовищная регистраторша, — про погляд в уголовном кодексе ничего не написано.
И она картинно отбросила косу за плечо.
Но я уже не смотрел в ее сторону. Косы-щупальца стояли у меня перед глазами. Я понял, как доказать одну из своих гипотез. Другую, не менее фантастическую, я собирался подтвердить или опровергнуть прямо сейчас.
Я включил все свое очарование, и толстокосая регистраторша наконец сказала мне, что Гокхэ спит в своей четвертой палате, после чего я с чистым сердцем отправился… под окна больницы. Отсчитал четвертое и осторожно заглянул внутрь.
Парень действительно спал. Возле него на стуле сидел знакомый доктор Айболит, неторопливо нашлепывавший что-то в ноутбуке, лежащем у него на коленях.
— Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит, — прошептал я, стараясь сосредоточиться. — Приходи к нему лечиться и корова…
Доктор оторвался от ноута и глянул на больного. Я присел, скрывшись под подоконником:
— …и волчица, и жучок, и червячок…
За рамой что-то зашуршало. Видимо, Айболит подошел к Мэё. Раздался слабый стон. Я на мгновение поднял голову над подоконником и увидел, как доктор нагибается к Гокхэ. Глаза мальчика были открыты, а губы едва заметно шевелились.
Судя по тому, как хмурился доктор Семчев, склоняясь к самому лицу пациента, Гокхэ бредил, и бред этот не очень нравился эскулапу. Мэё протянул над одеялом бледные руки, но Семчев сосредоточенно рассматривал зрачки больного.
— …и медведица… Тупая напыщенная медведица… — мрачно констатировал я, заметив на запястье Гокхэ плотную марлевую повязку. Вся эта толпа врачей умудрилась начисто забыть о главном — возможно, пластырь они сняли вовремя. Однако забыли предупредить медсестру, чтобы при перевязке она закрывала бинтом только рану на руке и оставляла видимой татуировку. Последняя старательная медсестричка для верности замотала левую руку Мэё от локтя до запястья. Из чего следовал простой вывод: врачи продолжали вытаскивать с того света мастера Суо. И, пожалуй, это было мне на руку.
Я медленно прополз под окном. Потом выпрямился и снова отправился, на этот раз почти бегом, в регистратуру.
К дяде Бруте меня пропустили без особенных проблем.
— Дядь Бруть, — прошептал я ему на ухо в ответ на его приветствие, — у тебя телефон работает?
— Естественно, — ответил он, недоуменно поднимая брови.
— Ровно через восемь минут ты позвонишь в регистратуру и попросишь к телефону доктора Семчева из четвертой палаты. Держи его на телефоне, сколько сможешь. А как сорвется — тут же звони мне.
— Зачем? — насторожился дядя.
— Надо! — веско ответил я. — Кстати, как ты себя чувствуешь? Хорошо? Вот и славно. Больше кури…
И выскочил за дверь. Я где-то слышал, что лучше всего запоминается последняя фраза.

* * *

Дядя Брутя, к моему облегчению, выполнил задание в точности. Я уже караулил у дверей палаты, когда медсестра позвала Айболита к телефону. Еще через минуту я стоял у постели больного, точнее, полулежал на ней, придавив к одеялу тонкую руку полоумного юного гения, в которой были зажаты ножницы, что оставила на столике медсестричка, так усердно перебинтовавшая раненого живописца.
— Убирайтесь, — жестко сказал мне Мастер. В желтых глазах пылал такой огонь, что мне стало несколько не по себе.
— Перебьетесь, — резко ответил я, наваливаясь на него в попытке отнять ножницы. — Ваш доктор вот-вот вернется.
— Вот именно, — отрезал он сухо. — Я ждал, пока этот старый идиот уберется из палаты. Вы некстати, так что пойдите прочь. Я мастер Суо и имею право потребовать хоть немного одиночества!
— Я не слишком хорошо разбираюсь в живописи, — усмехнулся я, — так что мне плевать, что вы о себе думаете. Но сейчас вы заняли тело человека, которому я не хочу причинять зла. У меня есть к вам отличное предложение, Суо.
— Мастер, — огрызнулся он. — Зовите меня Мастером. Кто вы такой, чтобы торговаться со мной? Вы тоже хотите один из этих проклятых гобеленов?
— Да пес с ними, — честно ответил я, — плевать мне на гобелены. Я простой журналист и чужд высокого искусства. И у меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться. Вы отвечаете мне на пару вопросов, а я… помогаю вам уйти из жизни.
— Вы на это готовы? Если вы обманете, я засужу вас, щенок, — зашипел Суо. Никто не узнал бы в этом озлобленном желчном типе скромного мальчишку Гокхэ. И я без тени сомнения заверил Мастера, что совершу эту противозаконную любезность в ответ на его интервью. Он кивнул мне и выпустил из руки ножницы, которые, скользнув по одеялу, звякнули о кафельный пол.
Пожалуй, кто-то скажет, что я убил гения. Может, сдай я Гокхэ хорошему психиатру, тот и сумел бы вылечить больную душу Мастера, заключенную в теле Мэё, но риммианец сам выбрал смерть, окончательно обессмертив себя в веках. А у Гокхэ впереди еще была долгая и, кто знает, возможно, даже счастливая жизнь. Поэтому я без сожаления простился со старым говнюком Суо, сорвав бинты с рук хрупкого и очаровательного, как Парис, мальчика-скульптора. Мэё открыл глаза, некоторое время недоуменно пялился в потолок, а потом — привычным жестом глянул на запястье.
— Добрый день, дружище, — сказал я ему, садясь на край кровати. — Как настроение?
— Я помог вам, господин Шатов? — спросил мальчик слабым голосом, хлопая длинными ресницами. Его желтые глаза от усталости и пережитого стресса отливали янтарем. — Саломея Ясоновна довольна мной?
Я заверил его, что Саломея Ясоновна в полном восхищении, и решил, что недолго Николаосу оставаться маминым фаворитом.
— Как вы думаете, Носферату, могу я ей что-то подарить?.. Я так хотел бы поблагодарить ее за все, что ваша мама делает для меня, — прошептал Мэё, смущаясь, так что его перламутровая кожа покрылась мерцающим румянцем.
— Подарите ей фен, — посоветовал я, скрыв улыбку. — Она будет вам очень благодарна.
Вернулся доктор. Но я не стал объясняться с ним и вышел. Потом прибавил шаг, а потом и вовсе побежал, потому что мысли, почуяв верное направление, бросились по нему, как хорошие гончие, и я едва поспевал за ними.

* * *

Марта караулила меня, стоя на крыльце. Но я не позволил ей наброситься с упреками. Кинул в сумку, чтобы не тратить время на пробег по магазинам, несколько пачек сигарет, одну из новых маминых туфель, переложил в карман свежей рубашки карту с уже трижды за этот безумный день просмотренными фотографиями мертвого саломарца. И сбежал, не говоря ни слова.
Видимо, Санек уже убедил себя в том, что знает, чего от меня ждать, потому что, когда я ворвался в музей, держа во рту сразу две зажженные сигареты и размахивая сумкой с торчащей из нее маминой туфлей, он опешил.
— Шатов, вы идиот? — предположил он вежливо, выступая из полутьмы. Музей погружался в сонное оцепенение ночи.
— Вы здесь, отлично, — объявил я, торопясь. — А Анна Моисеевна?
Сигареты не помогали. Адреналин, закипавший в моей крови, видимо, усиливал действие саломарского яда. Я чувствовал, как меня начинает трясти, круглые пятнышки снова заалели, так что край одного стал заметен под манжетой рубашки. Видимо, химия организма решила преподнести мне очередной сюрприз.
— Пойдемте в кабинет директора, Шатов, а то вспугнете преступника. Вы невменяемы? Это яд?
— Может быть, — отмахнулся я, изо всех сил стараясь удержать в голове с таким трудом сложившуюся картинку. — Не обо мне речь. Насяев!
— Что — Насяев? — спросил Санек, заталкивая меня в кабинет. Там ярко, не скрывая своих ватт, горели все лампы и люстра под потолком. Однако окна были плотно закрыты металлическими створками и завешаны шторами, чтобы даже луч света не проникал наружу. Возле директорского стола уже сидела напряженная и печальная, как все бюджетники, Ирина Алексеевна Муравьева. Под столом в корзинке смирно обретался Экзи. Увидев меня, он вильнул хвостом, слез с подушки и тотчас, задрав ногу, напрудил огромную лужу.
— Прошу пр-р-рощения, — проговорил знакомый ровный голос. — Не удержал. Критическое наполнение.
— Эх, блин, — выдохнул Санек. — Ирина Алексеевна, где у вас тут уборщица? Хоть тряпку принесите, вытрите.
— Эхблин — это его брат, — заметил я, скидывая с плеча сумку, — а его имя Экклезиаст.
— Да хоть Эхнатон, — рыкнул Санек. — Забирайте собаку, Шатов. Сладу с ним нет никакого. Вот, пришлось господина Уроса попросить пока придержать пса, а то жрет все подряд и музейных работников за ноги кусает.
Урос вытянул изо рта послушного, как агнец, Экзи пучок черных нитей, сложил в крошечную ладошку и помахал мне, приветствуя.
— Оставить его в отделе не смогли, — продолжил Санек. — Без контроля со стороны нашего свидетеля он в полчаса все изгадит, а господин Урос нужен здесь для следственного эксперимента. Так что не компостируйте мне мозг, Шатов, рассказывайте, что вы узнали о Насяеве, забирайте собаку и до свидания.
— А облава в запаснике?
Ирина Алексеевна, повинуясь грозному взору Санька, бросилась за тряпками — убрать за лохматым свидетелем, хотя ее желание услышать, что же все-таки я знаю о Насяеве, читалось во взоре искусствоведа Муравьевой даже невооруженным глазом.
— Анна Моисеевна уже все подготовила, — заверил Санек сурово, — там справятся без вас.
— Отлично, — заявил я, — тогда у нас есть время поговорить.
Мои домыслы и предположения напоминали плотный клубок, разобраться в котором и мне самому было непросто. Но я решился говорить открыто и разматывать нить постепенно, хотя бы для того, чтобы вновь не запутаться самому.
— Мы не можем прилюдно взять Насяева за жабры, обвинив в шпионаже, так? — начал я медленно. — Даже если он попадется в ловушку Анны Моисеевны, мы вообще не можем привлечь его по-тихому, потому что вокруг саломарского дела сейчас вьются такие рои журналистов, что в одно мгновение арест Насяева будет известен всему миру.
— Это я знаю и без вас, Носферату Александрович, — бросил Санек раздраженно. — Что вы предлагаете?
— Его можно осудить за другое преступление! Причем так, что журналисты будут в полном восторге и общественность встанет на нашу сторону.
— А вы сказочник, Шатов, — пробормотал Санек. Какое-то странное азартное раздражение захлестывало меня, занудство и непонятливость коллеги казались несносными.
— Вы не понимаете! — Я выхватил мамину туфлю и постучал ею по дубовой столешнице.
— О, в Хрущева играете, — саркастически заметила, появляясь в дверях, Анна, — туфлей по столу — неожиданно. Кстати, передайте Саломее Ясоновне — отличные туфли. Пусть бросит мне на почту электронный адрес бутика.
Анна подошла ближе, глянула на мое лицо и ужаснулась.
— Что вы смотрите, тоже мне, разведчик, — набросилась она на Санька, — он же у вас сейчас замертво рухнет. Давайте сумку, которую привезли с собакой.
Анна вытащила уже знакомую пачку никотиновых пластырей, расстегнула мне ворот рубашки и прилепила несколько прямо на бордовые кружки саломарской сыпи. Может, от тепла ее рук, может, от новой волны адреналина, вызванной этим касанием, я почувствовал, что силы оставили меня, и, не удержавшись на ногах, стал сползать по столу на пол, выронив туфлю.
— Ну же, Ферро, — прошептала Анна, хлопая меня по щекам. — Давай же, рассказывай, что ты там придумал. Говори. Говори.
— Я знаю, кто убил Раранну, — шепнул я.
— И я знаю, — видимо, все еще считая мое поведение спектаклем, пробормотал Санек. — Муравьев.
— Хватит, доигрался в Пинкертона. Вызываем «Скорую» и под капельницу тебя, паразита, — прошептала Анна, трогая мой лоб. — Надо было еще вчера тебя в больницу. Крепкий, бодрячком держался.
Анна выглядела по-настоящему испуганной. Наконец серьезно встревожившийся Санек тоже подбежал ко мне. Даже Урос выбрался из собаки и подкатился к моему плечу плотным черным шариком, из которого мне в нос тотчас полезли ниточки полиморфа — снимать биометрию. Лишенный узды Экзи нырнул между ног Санька и принялся лизать мне лицо, мешая саломарцу закончить осмотр.
— Консула убил Насяев, — прошептал я, отстраняя слабеющей рукой навязчивого пса и незваного полиморфного доктора. — Могу доказать. И мы его посадим.

* * *

Я снова попытался всучить Саньку туфлю, чем, видимо, подтвердил его подозрения в моей невменяемости. Анна набрала номер «Скорой», но осеклась. Я понимал ее — сигнал «Скорой», едущей в закрытый на ночь музей, скорее всего, привлечет внимание. Насяева можно будет не ждать. Схватить его за руку можно, лишь создав иллюзию, что он способен беспрепятственно проникнуть в музей.
В кабинет вошла Муравьева с салфетками в руках и торопливо побросала их в лужу. На столе зазвонил телефон. Санек указал на него глазами, и Муравьева, тотчас позабыв про собачий сюрприз, вытерла дрожащие руки оставшейся салфеткой и взяла трубку двумя пальцами. Слушала она минуту или две, то и дело соглашаясь. А потом поставила трубку на стойку и упала в кресло.
— Он сейчас приедет, — произнесла она слабым голосом. — Сказал, что хочет забрать своего Рунгио Гарра, который остался у нас с последней выставки.
— В описи хранимого в музее нет отметок об этом, — заметила Анна, и Муравьева закашлялась.
— Мы позволили… как другу музея… — она едва не плакала.
— Гарр выставлялся вместе с гобеленами из коллекции Штоффе?
Муравьева кивнула.
— Отлично. — В голосе Анны слышался охотничий азарт. — Встретьте его у входа. Ну же, Ирина Алексеевна, будьте естественнее. Все обойдется.
Моя прекрасная леди перевела глаза на меня. Я попытался сесть, но не сумел. Тогда Санек взял меня за шиворот, как котенка, и посадил в кресло.
— Идите, Анна Моисеевна, — успокоил он. — Я пока присмотрю за Носферату Александровичем. Если ему не станет лучше, я вызову «Скорую».
Мы остались вдвоем.
— Хватит паясничать, Шатов, — рявкнул на меня Санек, едва затворилась дверь. — Риета, приводите его в чувство.
Мой рот и нос наполнили ниточки полиморфа. Я покорно закрыл глаза и позволил сынку саломарского профессора копаться в моих сосудах и нервах. Никотин начинал действовать, и я уже мог двигать руками и даже, с некоторым усилием, поворачивать голову.
— Можно вывести эту дрянь из его организма? — спросил Санек, держа железной хваткой вырывающегося пса.
Урос телепатически заверил, что в считаные минуты поставит меня на ноги. И не солгал.
Как только последний щуп полиморфа отцепился от слизистой моего немаленького носа, Санек насел, как гестаповец. И я продемонстрировал, насколько хорошо умею сотрудничать со следствием.
Я честно поведал о нашем импровизированном спектакле в библиотеке моей матери и о том, как заподозрил, что Насяев подставил коллегу. Как подтвердил свои подозрения, порасспросив Евстафьева в космопорту.
Санек сосредоточенно тер пальцами виски. Урос попытался забраться обратно в пасть собаки, но фокс взвизгнул и забился в угол. Полиморф Уроса выдвинул длинные паучьи ноги, догнал пса и втянулся ему в ухо.
— Муравьев стрелял ниже, — пояснил я Саньку, оторвавшись от зрелища в момент присмиревшего Экзи. — След от первой пули должен быть не в голове, а в теле Раранны.
— Наши анатомы не нашли второго отверстия, — парировал он. — И второй пули при осмотре кабинета Насяева не нашли.
— Пусть осмотрят еще раз, только ищут не выше полуметра над уровнем пола. Если Муравьев сказал правду и размеры кабинета приблизительно такие же, как у нашей библиотеки, пуля вошла в стену где-нибудь на уровне сиденья стула или чуть ниже.
Санек взял со стола какую-то папку, бросил ее мне и жестом разрешил ознакомиться. А сам набрал номер на мобильном и выслал группу на квартиру Насяева.
Я открыл папку. В ней были фотографии тела саломарца: пулевое отверстие в голове, рваная рана от моего перочинного ножа на горле. Результаты вскрытия меня не удивили. Никакого следа от пули в теле.
Санек закончил разговор, обернулся ко мне и покачал головой:
— Не получается, Шатов. Сами видите, нет раневого канала, нет пули. Она могла пройти насквозь, но не бесследно. Наши эксперты ничего не нашли.
— Скорее всего, нашли, но не поняли, что это оно, — не уступал я.
Понимая, что слова нужно подкрепить фактами, я вынул из кармана мамину карту с фотографиями, включил ноутбук и запустил просмотр, отыскивая то, что мне нужно.
— Откуда у вас это? — строго спросил Санек.
— Мы с дядей нашли тело, — напомнил я, — считате, я не додумался сделать снимки? — И добавил: — И нет, я не собирался их обнародовать. Я же не совсем чудовище. Во всяком случае, не из тех, кто печатает фото изуродованных трупов.
Я быстро листал кадры и, внутренне торжествуя, ткнул пальцем в фотографию консульского туловища. Под брюхом было заметно небольшое, почти заросшее отверстие.
— Ваши эксперты наверняка не поняли, что это след от пули. Рана сквозная — пуля прошла через тело Раранны, как сквозь масло. И консул был жив еще достаточно долгое время, чтобы рана начала зарастать.
— Вы можете это доказать? — Санек впился в фотографию взглядом.
— Профессор Муравьев, думаю, поможет доказать с точки зрения академической науки. Господин Урос может подтвердить. Но и я могу, — торжествующе ответил я. — Для этого и принес туфли. Видите, царапины от асфальта.
Риета Урос пробурчал, что консул и правда мог отрастить себе за пару часов новое щупальце. Мы с Саньком уставились на стеклопластовый каблук, иссеченный мелкими штрихами царапин.
— Такие же есть на щупальцах у консула. — Я открыл еще несколько фотографий, приблизил изображение ороговевших участков на ногах Раранны. — Обратите внимание, царапины идут как бы в два слоя. Под одним углом и под другим. На туфлях моей матери только под одним. Саломарцы очень быстро регенерируют. Поэтому первый слой царапин успел почти зарасти, а второй остался свежим, так как Раранна был убит и регенерация остановилась. Понятно?
Санек кивнул, но как-то не слишком уверенно, и я продолжил:
— Два комплекта царапин говорят о том, что Раранна сначала пришел к Насяеву — и об этом мы знаем. А потом сам от него ушел. Причем провел в помещении какое-то время, так что успели зарасти первые следы от асфальта на его конечностях! После выстрела Муравьева Раранна был жив. Насяев проводил его в космопорт, погрузил в аквариум, а потом убил. Причем я уверен, что ваши эксперты нашли след пороховых газов в тканях на лбу консула. Ему в голову стреляли в упор, а не с расстояния в полтора-два метра, как описывает Муравьев.
— Насяев отдал нам пистолет, из которого был убит консул. В обойме не хватает только одной пули. К тому же на оружии отпечатки только Муравьева, — продолжая подкармливать мою фантазию, подсказал Санек.
— Элементарно, — воскликнул я, ловя кураж от беспредела собственного воображения. — Насяев стрелял в перчатках, а обойму заменил. Консул ничего не подозревал до последнего момента и не мог сопротивляться.
— Но зачем Насяеву понадобилось убивать консула? К тому же сваливать вину на коллегу?
Я задумался, выбирая, с чего начать. Но собраться с мыслями мне не дали. В дверях появилась торжествующая Анна. За ней два оперативника ввели Павла Александровича Насяева. Следом еще двое внесли пару плоских темных чемоданов. Замыкали процессию сразу четыре молодых человека в форме, что тащили на руках Ирину Муравьеву. Пиджак ее был в пыли, шарфик сбился на сторону.
— Помогите Ирине Алексеевне, — скомандовала Анна, — положите ее на диван. Уважаемый Павел Александрович попытался усыпить ее хлороформом.
Едва Муравьеву опустили на диванные подушки, она чихнула, потерла глаза под очками и села.
— Что такое? Паша? — Она протянула руку к профессору, тот хотел подать ей свою, но наручники не позволили ему поступить по-джентльменски. Руку даме подал я.
— Ничего, Ирина Алексеевна, — проговорила Анна. — Ваш друг, профессор Насяев, усыпил вас, а потом забрал из запасника гобелены, которые завтра должны отправиться на экспертизу. Доза была рассчитана так, что вы пришли бы в себя через пять-десять минут, и профессор убедил бы вас, что вы всего лишь упали в обморок. Не так ли, Павел Александрович?
Насяев выдержал прямой и тяжелый взгляд Анны, но отвернулся, наткнувшись на полный слез взор Ирины Муравьевой.
— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката, — заявил профессор.
— У вас будет возможность позвонить ему по дороге в отдел. К нам или к вам? — обратилась Анна к Саньку.
— К нам, Анна Моисеевна, к нам.

* * *

Ребята из отдела межпланетной разведки сработали быстро и на совесть. Уже через час мы были в отделе. За ночные допросы моих новых коллег едва ли погладили бы по голове, учитывая статус подозреваемого в научном сообществе планет Договора. Поэтому разговор с задержанными решили отложить на семь утра и по возможности придать ему полуофициальный характер. В допросной находились, вопреки правилам, не только следователь и подозреваемый. Учитывая, насколько запутанное попалось дело, одним следователем было не обойтись. Кроме Санька присутствовали мы с Анной, пара очень серьезных товарищей из числа «соответствующих органов». Прибежал и адвокат Насяева — сдержанный молодой человек с маленькой серебряной серьгой в правом ухе.
Возможно, мне, гнусному репортеришке из желтого журнальчика, эти суровые, закаленные на невидимых фронтах бойцы и не поторопились бы пойти навстречу, но у меня имелось мощное оружие массового поражения — следователь по делам о преступлениях в области искусства Анна Моисеевна Берг. Именно под ее честное слово мне разрешено было в первый и, возможно, единственный раз в жизни с космическим размахом строить из себя Эркюля Пуаро. Санек не стал закладывать голову, обещая, что я буду вести себя хорошо. Но и не возражал против того, чтобы я присутствовал на этом предварительном допросе и даже изредка открывал рот. Правда, мои маленькие серые клеточки вряд ли могли конкурировать с мозгом великого бельгийца, а скорее, напоминали жидкую манную кашу. Поспать удалось часа полтора, и то — на кушетке в каком-то пыльном кабинете. Но — на никотиновых пластырях и благодаря неустанной заботе Уроса — держался я неплохо.
Мне не только позволили слушать и смотреть на все происходящее, но и не запретили высказываться, что было с их стороны очень мило. Ребята из органов всегда проявляли чрезвычайную щепетильность в отношении фактов. Поэтому я мог оказаться полезен: делать предположения на пустом месте, собирать вероятную картину происшедшего по кускам и обрывкам. Какой спрос с журналюги? И то, что для сотрудника органов большая саперская ошибка, для работника прессы всего лишь неосторожный вираж профессиональной фантазии.
Несмотря на все улики, факты и даже то, что Насяев был пойман за руку при попытке выкрасть ценнейшие произведения искусства, в деле оставалось полно дыр. И шустрый лакей-профессор мог в любой момент шмыгнуть в одну из них как ящерица, оставив в руках следствия лишь свой склизкий хвост.
Пока мы рассаживались за столом, Санек подписал бумаги на освобождение Муравьева, а приятная молодая дама в таком же костюме и перчатках, как у Анны Моисеевны, привела госпожу Муравьеву.
— Скажите, Ирина Алексеевна, — обратилась к ней Анна, игнорируя Насяева. — Что в этих футлярах?
— В этом — два этюда Гарра из коллекции профессора. — Муравьева дотронулась дрожащей рукой до большого плоского чемодана. — А здесь, — она всхлипнула и с укором посмотрела на Насяева, — гобелены из коллекции академика Штоффе.
— Это так, Павел Александрович?
— Нет, — заявил тот уверенно. — В одном футляре действительно находится мой Гарр, а в другом — пусто. Я не брал гобеленов Штоффе.
Анна открыла футляр. Я не видел, что в нем, но знал, что гобелены там. Гобелены, созданные Мэё. Зато я прекрасно видел, как изменилось лицо профессора. Он до последнего мгновения был уверен, что в чемодане полиморфы, которые по его приказу, данному еще в музее, давно превратились в тонкую сеть черных нитей под подкладкой футляра.
— Брали, профессор, — проговорила следователь Берг, и в ее голосе зазвенела сталь. — Только это не гобелены из коллекции Отто Юльевича. Те семь шедевров погибли в огне.
— Гобелены все-таки сгорели?! — Ирина Алексеевна вскочила со своего места, не веря своим ушам. — Я же сама держала в руках те, что были спасены из огня! Вы не уберегли их?! Все семь риммианских гобеленов утрачены?! Вы хоть понимаете, что это значит для искусства, для мировой истории культуры?! Они же неповторимы! Они бесценны!
И мадам Муравьева обессиленно рухнула на стул.
— Успокойтесь, уважаемая Ирина Алексеевна. Вот ваши драгоценные гобелены, — сказала Анна, а Санек жестом пригласил ее открыть второй футляр. Ирина Алексеевна Муравьева бросилась к нему, но в футляре оказались только этюды Гарра. Анна Моисеевна взяла со стола нож для бумаг и вспорола бархатную подкладку. Муравьева восторженно вскрикнула и принялась осторожно вынимать оттуда семь гобеленов великого мастера.
— Вы, как эксперт, подтверждаете, что перед нами действительно гобелены Суо? — спросил Санек.
— Безусловно, — едва сдерживая слезы радости и прижимая к груди шедевры, ответила Муравьева. — Их невозможно подделать, это же риммианские гобелены! А рисунок этих семи мне известен до мельчайших деталей.
— Ирина Алексеевна, — Санек осторожно взял даму за руку, — сейчас нам понадобится ваша помощь в небольшом следственном эксперименте. Для этого выберите наиболее изученный вами гобелен и на несколько секунд встаньте лицом к стене.
— Это же унизительно. Что за детские игры? — попытался возмутиться адвокат Насяева, но Анна неслышно встала за его стулом и положила руку на рукав пиджака. Молодой человек замолчал и засопел обиженно и шумно.
В этот момент за дверью допросной раздались голоса, топот и возня. После чего дверь отворилась, за ней показался растрепанный опер, который тотчас отлетел в сторону, и на его месте выросла мощная фигура профессора Муравьева.
— Что здесь происходит? По какому праву вы задержали мою жену? Ира, с кем остались девочки? — прогремел он. — Я требую, чтобы мне разрешили присутствовать при допросе супруги!
— С ними моя мама, — стала оправдываться перед мужем Муравьева.
Санек поднялся и вышел за дверь. Там чьи-то взволнованные голоса начали объяснять ему, что профессор заметил сумочку жены в кабинете следователя, когда его — со всеми положенными извинениями — освободили и предложили поехать домой. Где находится допросная, он уже знал, так что остановить его без кровопролития не удалось.
Санек ничего не говорил, только выслушал этот лепет, закрыл двери и запер их.
— Присоединяйтесь, Валерий Петрович, — проговорил он спокойно. — Ваша жена согласилась оказать помощь следствию, за что мы ей очень благодарны. Ну что, Ирина Алексеевна, вы готовы продолжить следственный эксперимент?
Муравьева удивленно посмотрела на Санька, потом растерянно и недоуменно взглянула на мужа, но в конце концов справилась с волнением, отдала оперативникам небесно-голубой гобелен в светлых разводах, напоминающих летящих лебедей, и отвернулась к стене. Во всей ее позе чувствовалась такая обреченность, что у меня непроизвольно вырвалось:
— Ирина Алексеевна, ну мы же вас не на расстрел ведем. Это только эксперимент. Причем совершенно безболезненный.
Опера развернули гобелен на столе, на некоторое время загородив широкими спинами все, что происходило на поверхности. Когда же они расступились, на столе оказался не только гобелен, но и точная его копия. Ни Анну, ни меня самого, как спонсора волшебного умножения гобеленов, этот факт ничуть не удивил. Риета Урос уже несколько раз копировал для нас различные произведения искусства, и Анна, как ни старалась, не смогла найти отличия. Однако остальные были удивлены до крайней степени.
Повинуясь безмолвному приказу Санька, я с шулерским видом несколько раз поменял оригинал и копию местами, после чего гражданке Муравьевой разрешено было повернуться.
— Теперь вы можете сказать, какой из гобеленов, лежащих на столе, работа мастера Суо?
Муравьева подошла к столу, осмотрела гобелены, тщательно сравнивая рисунки, потом недоуменно пожала плечами и ответила:
— Нет, не могу. Но этого не может быть! С них невозможно сделать столь совершенную копию. Вероятно, если бы я могла исследовать оба гобелена в нашей лаборатории, я сумела бы дать точный ответ, где подлинник. Но так, визуально… Как такое возможно?
Она была совершенно растеряна.
— Достаточно, — прервал ее Санек. — Еще один вопрос. Вы были ответственной за транспортировку гобеленов после выставки?
— Да.
— Вы лично проверили гобелены при передаче хозяину?
— Да.
— Отто Юльевич Штоффе показал, что не мог сопровождать гобелены Суо с выставки.
— Да.
— Вы позволите, мы вместе посмотрим сейчас запись показаний академика Штоффе и вы подтвердите или опровергнете его слова?
Муравьева покорно кивнула, еще сильнее стиснув руку мужа. Адвокат Насяева начал что-то говорить о том, что эта клоунада не имеет никакого отношения к его клиенту, но сам Павел Александрович попросил его остановиться и не мешать следствию. Адвокат смутился, и сразу стало видно, что он еще совсем мальчик.
Анна развернула стоящий на столе монитор к Ирине Муравьевой и запустила запись. Отто по своей привычке не смотрел в камеру, того, кто с ним разговаривал, видно не было. Он оставался за кадром, но по голосу я легко узнал следователя Берг. Значит, пока я пытался отоспаться в кабинете одного из коллег Санька, моя фея так и не ложилась.
— Отто Юльевич, будьте добры, вспомните, пожалуйста, когда последний раз гобелены забирали на экспозицию в Эрмитаж и когда они были возвращены?
Отто, сдвинув указательным пальцем очки на лоб, почесал переносицу:
— Ровно три недели назад гобелены забрали сотрудники Эрмитажа. А вернули через десять дней, сразу по окончании выставки. У меня есть документы со всеми подписями и печатями.
Санек достал из папки и передал адвокату документы. Тот мельком пробежал их взглядом.
— Вы сами принимали гобелены после выставки?
— Не совсем. Раньше я сам приезжал на снятие экспозиции в музей, но в этот раз, к сожалению, не смог вовремя вернуться из командировки. Заканчивал один проект, совместно с нереитами. Это могут подтвердить мои коллеги по проекту. Поэтому гобелены я, к сожалению, встречал уже дома.
Отто виновато улыбнулся.
— И с тех пор никто к гобеленам не прикасался?
Отто отрицательно помотал головой. Но потом, словно спохватившись, добавил: «Кроме него…» — и выразительно посмотрел на невидимого собеседника, ожидая подсказки. Похоже, мой друг весьма увлекся игрой в разведчиков и не знал, можно ли говорить о том, что несостоявшийся покупатель гобеленов оказался андроидом.

* * *

Анна остановила запись. Отто замер на мониторе с приоткрытым ртом. Эта картинка не добавила беседе серьезности.
— Значит, хозяина коллекции при ее транспортировке с вами не было? — спросила Анна у Муравьевой. Та кивнула и подтвердила все, сказанное Отто.
— Вы находились в кузове с коллекцией?
Муравьева кивнула, но совсем неуверенно.
— А ваш шофер припомнил, что вы ехали в кабине. И с вами — ваш приятель, профессор Насяев. Именно тогда и произошла подмена гобеленов Суо.
— Вы совсем меня запутали, — воскликнула Ирина Алексеевна, всплеснув руками. — То вы говорите, что гобелены сгорели, а потом достаете из-под подкладки, то утверждаете, что их подменили. Устраиваете какие-то фокусы с копированием. Я ничего уже не понимаю. Риммианские гобелены невозможно скопировать, поэтому невозможно подменить. Мне неизвестно, что вы сделали с ним. — Она указала на копию голубого полотна. — Но я уверена в том, что это какой-то фокус. Может быть, психотроника, но никак не точная копия гобеленов Суо. Вам любой искусствовед скажет, что риммианские гобелены — единственная во вселенной форма искусства, которую ни при каких условиях нельзя повторить. Поэтому они такие ценные!
Анна пожала плечами, показывая, что согласна с каждым словом, но факты говорят об обратном. Риммианские шедевры не поддавались копированию до тех пор, пока в огромной, но не бескрайней вселенной не встретились два уникума — скульптор Мэё Гокхэ со своей странной болезнью и Ферро Шатов с его беспардонной журналистской смекалкой.
Я похлопал по поддельной картине ладонью, от чего она стала вдруг сжиматься, стремительно и некрасиво, как сворачивается при кипячении скисшее молоко, пока наконец не обрела форму маленького черного кубика. Потом кубик, стремительно скользя по поверхности стола, бесшумно вплыл в подставленный футляр и, вытянув длинную черную ложноножку, притянул к себе крышку. После чего футляр с бумажным шорохом закрылся.
— Если бы вы находились во время перевозки в бронированном кузове рядом с гобеленами, вы наверняка наблюдали бы именно такой процесс, — произнес я, пристально глядя на Муравьеву. — Скажите, почему же вас там не было?
— Я… — потерянно проговорила Муравьева, до чьего источенного гармонией и эстетикой мозга тяжело доходил дикий смысл происходящего, — я ехала в автомобиле рядом с шофером. Но… что это такое?
— Почему вы нарушили инструкцию? — грозно отозвался перехвативший кормило допроса Санек.
Ирина Алексеевна смутилась настолько, что не смогла подобрать слов. За нее вступился Насяев. Профессор был все-таки очень слаб в отношении женского пола и не смог устоять перед желанием помочь женщине, даже в том случае, если тем самым копал себе глубокую и очень вместительную яму.
— Это я попросил Ирину Алексеевну подбросить меня, поскольку нам было по пути, и во время дороги продолжить разговор о новинках моей коллекции, которую я предполагал в скором времени предоставить музею для экспонирования.
Ирина Алексеевна посмотрела на профессора полным благодарности взглядом, в ответ цепкие глазки Насяева увлажнились и сделались елейными. Старичок был чрезвычайно чувствителен к знакам внимания.
— Благодарю вас, Павел Александрович. — Я отвесил профессору легкий, но церемонный поклон.
— Так вот, Ирина Алексеевна, ваше отсутствие в той части машины, где находились гобелены, было необходимо для того, чтобы заменить гобелены копиями. Точно такие же черные щупальца поместили оригинальные гобелены Суо в футляр к шедеврам Гарра, которые Павел Александрович, естественно по дружбе, попросил положить в бронированный кузов. Так?
Благодарность исчезла из глаз Муравьевой. Она начала понимать, по чьей вине сейчас летит в трубу ее карьера искусствоведа.
— Естественно, — продолжил я, — при передаче гобеленов хозяину ни у кого не возникло даже мысли о том, что шедевры могут быть поддельными. Перед погрузкой работы прошли все возможные проверки. А Ирина Алексеевна знает их рисунок наизусть и лично убедилась, что это те самые гобелены.
— То есть, — возмутилась Муравьева, — вы хотите сказать, что гобелены в машине вернулись со мной в музей… В этом футляре.
— Да, — кивнула Анна. Я видел по глазам, как ей жаль Муравьеву. Любой другой на месте Ирины Алексеевны совершил бы ту же ошибку — не заметил подмены гобеленов.
— Они были под подкладкой футляра для работ Гарра все это время, — подхватил я. — Вы не могли предположить, что в пустом фургоне может происходить такое. Но у человека, которого вы считали другом, оказались весьма искусные и совершенно неизвестные на нашей планете сообщники. Все это время шедевры Суо находились в помещении хранилища, в качестве части коллекции профессора Насяева, ожидая экспертизы. Их и ваших инопланетных сообщников вы и пытались спрятать от нас, профессор, когда пришли похищать уцелевшие в огне гобелены? Это было неосторожно. Очень неосторожно и наивно, почти так же, как разведать обстановку на квартире Отто Штоффе и попытаться снять поддельные гобелены лично. Однако вы явно не предполагали застать там такое скопление народа. Тогда-то вы и состряпали, что называется, «белыми вилами на воде» вашу историю про статью для «Физического вестника» и подающего надежды аспиранта. Вы решили, что ваши инопланетные друзья сгорели. Вы запаниковали, не так ли? Они были нужны вам?
Санек кашлянул в кулак, и я понял, что свернул на скользкую почву. Ни звука о шпионаже — таким было условие моего присутствия в допросной. Профессор внимательно следил за нашим обменом взглядами и сделал свои выводы. Он приосанился и стал чуть увереннее, хотя все еще избегал смотреть в сторону четы Муравьевых.
— Но тут вы узнали, что уцелевшие гобелены будут выставлены, — продолжил я, — а потом отправятся на экспертизу. Тогда вы и решились на рискованный шаг. И погорели, уважаемый, как и ваши подделки.
— Как я понял, мои… сообщники погибли при взрыве? Как тогда вы собираетесь доказать эти совершенно невероятные предположения, господин Шатов? — уверенно заявил Насяев. Его бедняга адвокат выглядел так, словно готовился в любое мгновение броситься прочь, проклиная тот день, когда поступил на юридический, но профессору было плевать на затравленный вид молодого человека. — Вы не можете доказать, что я связан с этими инопланетными… существами.
— Можем, профессор. — Спокойствие давалось мне с трудом, но я старался говорить ровно и уверенно. — Но сначала, если мне позволят господа следователи, я расскажу вам сказку.
Анна приподняла бровь и не возразила, но посмотрела на меня опасливо. Санек кивнул и не задал ни единого вопроса. Видимо, даже не допускал мысли, что такие, как я, могут попытаться шутить с такими, как он.
— Известно ли вам название Саломара? — начал я с видом старушки из детской телепередачи. Муравьева несколько раз согласно дернула головой, Валерий Петрович болезненно поморщился и отвернулся, Насяев хмыкнул, откинувшись на стуле. Остальные коротко кивнули.
— Так вот, открою вам секрет, который очень скоро перестанет быть секретом, — продолжил я. — Скоро с Саломары к нам прилетает делегация. Небольшая и не страшная. Они клятвенно обещали никого не съесть. И те, кто уже давно пытался наладить с саломарцами дружеские отношения, решили сохранить этот визит в секрете, потому что быстро подготовить россиян к появлению осьминогов с паучьими головами, — я заметил, как передернулись плечи кое-кого из присутствующих, — не получится. Поэтому они прилетят, пожмут руку президенту, и мы сразу поймем, что они нас не съедят. А уже потом можно будет разворачивать кампанию «Мир. Дружба. Ископаемые». Событие это должно было произойти очень скоро. Но это оказался бы не первый шаг саломарского осьминога по Земле. Саломарец прибыл на нашу планету еще несколько дней назад. Как вы уже наверняка читали в газетах, консул Раранна прилетел, зашел в гости к профессору Насяеву, прямо с порога рассказал ему свой план убийства президента, после чего услышавший этот разговор Валерий Петрович Муравьев убил инопланетного дипломата.
— Перестаньте паясничать! — воскликнул Муравьев. — Я убил, я признался в этом. И, поверьте, ни слова не говорил журналистам. Если бы я мог, я вернул бы все и отдал что угодно за то, чтобы саломарский посол остался жив и заплатил за свои злодеяния по закону нашей страны и планеты. Самое дорогое, что у меня есть, — это моя семья. Я готов ответить за свой поступок, но не жалею, что отвел беду от планеты и моих девочек.
Он нежно прижал жену к плечу. Ирина Алексеевна погладила мужа по лацканам пиджака, утешительно и благодарно.
Я бросил контрольный взгляд на Санька и не заметил попыток испепелить меня. Следовательно, можно было продолжать.
— Я не имел намерения насмехаться над кем бы то ни было. Лишь предлагаю вам всем вернуться на некоторое время назад, — продолжил я. — Вы уж простите, Валерий Петрович, придется рассказать о событиях того злосчастного вечера, чтобы вы могли понять логику моих рассуждений. Вечером восьмого июня в наш гостеприимный город прилетел с Саломары консул Раранна — один из двух фактических правителей единственного надводного государства планеты. Однако столь высокий гость не пожелал пышной встречи, а решил появиться инкогнито, положившись на помощь всего нескольких человек, в том числе Брута Ясоновича Шатова, который получил от него шифрованное послание с просьбой встретить и транспортировать по городу. В качестве официальной цели предварительного визита было заявлено участие консула в подготовке встречи: совместное создание программы адаптации землян к встрече с саломарцами и настройка переводчиков. Это могут подтвердить дипломат и мой дядя Брут Шатов и известный лингвист и второй мой дядя Катон Шатов. Будьте так добры, Павел Александрович, расскажите, пожалуйста, всем присутствующим, с какой же целью консул Раранна перенес свой визит, ведь, насколько я понимаю, информацией об этом обладали только вы.
Я грозно глянул на профессора. Насяев не отвел глаз, но я почувствовал, каким усилием воли он заставил руки остаться спокойно лежать на столе. Слова хлынули из профессора потоком:
— Понимаете ли, у нас с консулом Раранной установились близкие, почти дружеские отношения. Я с первого взгляда полюбил Саломару, и, видя мое хорошее отношение, Раранна решил, по всей видимости, что я буду ему союзником в делах политических. В шифрованном сообщении, которое я получил накануне его прилета, содержалась просьба оказать посильную помощь в устранении его соперника — консула Агравы. Раранна хотел, чтобы я помог ему устроить спектакль с покушением. Он должен был героически закрыть собой нашего президента, а шальная пуля — унести жизнь Агравы. У меня имеется подтверждающая мои слова диктофонная запись, которую я по первому требованию готов предъявить многоуважаемому следствию. Всем знакомым со мной очевидна моя аполитичность и крайнее нежелание вмешиваться в такие дела. Однако дать отрицательный ответ на письмо консула я не успевал, поэтому решил в качестве определенной страховки или гарантии безопасности пригласить Валеру Муравьева, чтобы он в случае чего оказал мне посильную помощь.
— И, как нам известно, профессор Муравьев ее оказал. — Я обернулся к Муравьеву, и он молчаливым кивком позволил мне изложить основную суть его показаний. На лице несчастного читалось: «Делайте что хотите. Хуже уже не будет». Но Насяев не унимался и сам поведал уважаемому собранию о событиях того вечера, слово в слово повторяя сказанное некогда Муравьевым. Мне всегда хотелось узнать, где же у этих академических говорунов «кнопка», и только сейчас я понял, что процесс словоизвержения конкретно у Павла Александровича Насяева включался на фразу: «Скажите, Павел Александрович». Теперь мне предстояло выяснить, какая же фраза заставляет его замолчать. Но мои раздумья прервал Санек, прекративший словоблудие физика-лирика громким и резким «Достаточно».
Насяев вздрогнул и настороженно замер, как потревоженный паук.
— Отвечайте на вопросы, и не более, — потребовал Санек.
Павел Александрович с готовностью закивал в ответ.
— Что же было после того, как Валерий Петрович покинул поле боя? Как вы поступили с телом саломарца? — Я продолжал наблюдать за руками профессора, в этот момент он не выдержал и, собираясь с мыслями, слегка потер пальцем переносицу. Его сияющая лысина блеснула, как шлем пожарного или римского легионера.
— Я положил тело дипломата в свой личный автомобиль и отвез на территорию космопорта, где погрузил в аквариум. После этого я вернулся домой, переоделся и убрал следы пребывания дипломата.
— Благодарю вас, Павел Александрович, — сказал я, понимая, какой титанический труд для профессора составляло занятие говорить «только по существу». — Далее труп обнаружили Брут Ясонович Шатов и Носферату Александрович Шатов, то есть ваш покорный слуга. И на этом, вероятно, инцидент должен был исчерпаться. При крайне невеликом круге подозреваемых, если бы следователь оказался поклонником классического детектива, он непременно счел бы самым подозрительным того, кто обнаружил тело. Не так ли, Павел Александрович?
Насяев виновато улыбнулся.
— Я предполагал, что вы найдете способ избавиться от тела и дела не будет вообще. У Брута Ясоновича такие связи, — Насяев с подобострастием склонил голову, — что спрятать тело саломарца для вас не составило бы труда. Это и для дипломатической карьеры господина Шатова было бы лучше, чем появление на межпланетной политической сцене мертвого консула. Но вы предпочли другой вариант…
— Скажите, профессор, а вам не приходило в голову, что вы покрываете убийцу? Это ведь тоже серьезное преступление, — поинтересовалась Анна.
— Поймите, Анна Моисеевна, Валера — мой друг. И вообще весь этот инцидент произошел в какой-то степени по моей вине. Если бы я не попросил его поддержать меня в тот злополучный вечер — ничего бы не произошло.
— Вы решили подставить невиновного человека? — констатировал я, но профессор твердо решил стоять до последнего.
— Человека, у которого была возможность замять это дело, не привлекая внимания. После окончания визита саломарцев мы с Валерой предполагали пойти в полицию и открыть правду. Но я не понимаю, как эта чудовищная история связана с кражей и подменой гобеленов, в которой вы меня обвиняете? Не думаете ли вы, что консул Раранна или кто-то из саломарцев помогал мне?
От слова «правда» и других «вечных» слов, которые люди с неустойчивой психикой обожают писать с большой буквы, у меня начинает свербеть в носу.
— Не торопите меня, Павел Александрович, вам пока ничего не предъявляли. И у нас есть еще тридцать часов, чтобы предъявить обвинение. Просто ответьте на мои вопросы.
Насяев кивнул. Я выпрямился, заложил руки в карманы и медленно двинулся вдоль ряда стульев и спин присутствующих. Когда мне приходится много говорить, я всегда начинаю так бродить. Ходьба весьма способствует логической стройности фразы, хотя и несколько нервирует слушателей. Но это, в сущности, их личные проблемы, ведь их собрали именно слушать, так что смотреть на меня они вовсе не обязаны.
— Вы рассказали господам журналистам эту историю. Больше верите печатному слову, чем полиции? Поступок вашего друга стал известен всем. Благо общественное мнение тотчас оправдало профессора Муравьева, а пресса сделала из него едва ли не героя. А вы спрятались в тени этой истории, надеясь, что шум вокруг смерти саломарца поможет вам, не привлекая внимания, завершить то, что вы задумали, а заодно — разрушит едва зародившиеся дипломатические связи между Землей и Саломарой. Тогда никто не узнает о том, что ваши помощники, похитившие гобелены, родом с саломарских пустошей. Вы хотели сделать из саломарцев чудовищ. И могу лишь сказать «браво» — вы преуспели.
Санек тихо кашлянул в кулак, что означало приказание возвращаться к генеральной линии процесса. Стоит Насяеву или кому-то еще спросить, зачем нужно было подменять саломарскими чудо-минералами шедевры Суо, и запретное слово «шпионаж» сорвется у кого-нибудь с языка. Тогда Санек получит по шее от еще более серьезных людей, а всем присутствующим принудительно подчистят память. Говорят, от этой гадостной процедуры здорово болит голова. Но те, кто находился в допросной, скорее всего, уже сами придумали себе самые невероятные методы использовать копирующую способность камешков и удивительную ловкость их тонких лапок, поэтому не сочли нужным задать неудобный вопрос.
— Знаете, Шатов, я принимал вас за более здравомыслящего человека. — Профессор Муравьев продолжал успокаивающе похлопывать жену по руке, но в его лице не было и следа нежности. Его кустистые брови воинственно топорщились, а глаза сверкали. — А вы занимаетесь тем, что пугаете беззащитных женщин, строите возмутительные догадки и показываете фокусы с инопланетными приспособлениями. Как биолог, уж извините, не поверю, что это может быть живое существо. Я не вижу логики в вашем рассказе. Какая может быть связь между смертью саломарца и этим делом о подмене гобеленов, даже если Паша действительно замешан в этом? Возможно, он по ошибке взял не тот футляр, забирая свои картины из музея. В чем вы его обвиняете? В чем связь этих двух преступлений? Разве только в том, что и камни, и мертвый дипломат прибыли с одной планеты.
Я посмотрел на профессора с некоторым удивлением. Только что ему рассказали о том, как его друг и коллега подставил его жену, совершил кражу и отдал журналистам на растерзание его самого, а несчастный наивный Муравьев все еще защищает товарища. Я невольно подумал, что не зря газеты делают из Валерия Петровича ангела. Человек с такой наивной и чистой душой не мог дожить до своих лет и не попасть в лапы какому-нибудь Насяеву. Да он взмахнет своими кустистыми бровями и полетит, настолько он прост.
— Я отвечу вам, мой дорогой профессор, — заметил я, пристально глядя в центр его широкого, изрытого крупными порами лба. Кто-то говорил мне, что от этого человек чувствует себя неуютно. Пусть уж лучше Валерий Петрович смутится, чем продолжит оправдывать этого Иуду-Насяева. Стоило мне об этом подумать, как Муравьев заерзал на стуле. — Прежде всего, необходимо отметить самое важное, а именно: что смерть саломарского дипломата не была несчастным случаем и трагическим стечением обстоятельств. Это было давно и хорошо спланированное убийство.
— Кто же, интересно, по-вашему, убил консула? — Профессор Насяев держался очень неплохо и даже казался уверенным в себе. Однако мне предстояло разочаровать его.
— Вы, профессор, — воскликнул я, словно экзаменатор, добившийся от недалекого ректорского сынка какого-то невразумительного, но слегка похожего на правду ответа, за который можно наконец нарисовать трояк и отпустить страдальца с миром. — Вы. И сделали все, чтобы и мы, и пресса, и все заинтересованные в этом деле поверили, что убийство совершил ваш друг, профессор Муравьев.
— Паша?! — Муравьев поднял глаза на друга. Он выглядел таким униженным и раздавленным, что я пожалел, что Санек не отправил его домой. Насяев не ответил ему, только отвернулся и поджал губы.
— Они говорят правду? — прошептала Ирина Алексеевна и, тоже не дождавшись ответа, прижала к губам платок. — Мы считали тебя другом, мы доверяли тебе, Пашенька. Что же мы такого сделали, что ты так поступил?
— Вы доверяли ему, — отозвалась вместо Насяева Анна. — Вы впускали его в дом, а он скопировал вашу музейную карту, Ирина Алексеевна, и воспользовался ею, чтобы попасть в отделение запасника, где хранились гобелены. Он попросил о дружеской услуге вашего мужа и манипулировал им, заставив выстрелить в саломарского дипломата.
Насяев наконец повернулся к собравшимся и отрицательно покачал головой.
— Я не подстрекал Валеру, — проговорил он. — Как бы вы ни пытались оклеветать меня перед моими друзьями, я ничего этого не делал. Я просто попросил друга о помощи.
— Тогда почему вы оставили ему переводчик со второй саломарской версией, ведь на тот момент у вас уже стояла восьмая? Вы сами упомянули об этом. Мой дядя Катон Шатов подтвердил, что подарил вам эту разработку, как только закончил. Вы сделали это для того, чтобы Валерий Петрович не смог получить адекватный перевод вашего разговора с Раранной. Услышав о покушении на президента, он, и без того взвинченный вашими рассказами о саломарцах, выстрелил в консула. Но не убил его — консул остался жив и даже просидел некоторое время в вашем доме, пока вы отвозили Валерия Петровича к нему домой и уговаривали ничего не рассказывать.
— Пусть, — воскликнул Муравьев, — пусть Паша подстрекал меня. Он знал, что я считаю негуманоидов опасными, и заставил бояться саломарцев. Пусть он вынудил меня выстрелить, но стрелял-то я! И Раранну убил я! Я убийца!
— Не торопитесь, Валерий Петрович. Я расскажу вам, господа, как все произошло на самом деле. Поправьте меня, Павел Александрович, если я ошибаюсь. Вы действительно подружились с консулом. Но не он придумал инсценировку покушения. На такие вещи не слишком интеллектуально одаренные саломарцы неспособны. Консул не отличался особенным умом, поэтому не заметил нестыковок в вашем плане. Вы уверили его, что напуганный и мучимый совестью Муравьев станет пешкой, которой вы пожертвуете, чтобы убрать с политической доски консула Аграву. Раранна разыграл собственную смерть, дождался, пока вы отправите профессора Муравьева домой, а после вы вместе двинулись в космопорт, где консул, ничего не подозревая, загрузился обратно в аквариум. А вы приложили пистолет к его голове и выстрелили.
Я говорил все быстрее и быстрее, опасаясь, что в любой момент Санек или Анна могут счесть, что я слишком заврался, и прекратить мою речь. Но я видел! Видел в глазах Насяева, что все произошло именно так. У меня была только журналистская интуиция, но отсутствовали доказательства. Лишь оставалась надежда, что группа, выехавшая на квартиру профессора, найдет пулю, а анатомы в лаборатории уже отправили анализ тканей вокруг раны на голове консула на почту Санька, и в этом отчете черным по белому указано наличие пороховых газов.
Санек бросил на меня строгий взгляд. Я замер, ожидая худшего, но он, словно прочитав мои мысли, лишь невозмутимо подключил свой карманный компьютер к монитору на столе и вывел на экран результаты судебно-медицинской экспертизы.
— Наши специалисты нашли второй раневой канал, — вполголоса подтвердил он мои догадки. — Пуля прошла насквозь, не задев жизненно важных органов саломарского посла. Он оставался жив еще тридцать-сорок минут после этого ранения, и регенерация тканей шла на максимальной скорости. Экспертиза также подтверждает, что выстрел в голову был сделан в упор.
— Вы убили инопланетное существо, доверившееся вам как другу, и спокойно смотрели, как ваш земной друг Валерий Петрович Муравьев мучается от осознания собственной вины, — продолжил я.
— Вы очень хорошо рассказываете, Носферату Александрович, — отечески улыбнулся Насяев, — сразу видно творческого человека. Но позвольте спросить, зачем мне нужен был этот спектакль? Ах да, — тотчас махнул он рукой, будто припоминая, — я собирался получить от Раранны обещание снабжать меня саломарскими, — он добродушно усмехнулся, — подельниками. Тогда скажите, зачем я убил Раранну? Ведь это лишало меня возможности пользоваться благами этой планеты.
Тот же вопрос читался на лицах присутствующих. Только Санек невозмутимо рассматривал всех своим тяжелым рентгеновским взглядом.
— Все просто, Павел Александрович, — продолжил я. Адвокат Насяева давно перестал предпринимать даже слабые попытки включиться в этот диалог и понял, что его дело изначально было проигрышным. — Убийство саломарского дипломата и история с подготовкой покушения на главу государства должны были привлечь внимание СМИ, и мои коллеги-журналисты не упустили бы шанс сделать из консула инопланетное чудовище, а из Валерия Петровича — бесстрашного защитника родины. Заставить всех поверить в то, что саломарцы — монстры, вам было необходимо как воздух. Ведь тогда мало кто радовался бы дружбе Земли и Саломары, отношения разрушились бы и никто из земных ученых и политиков не узнал, что представляют собой саломарские камешки. Но со смертью Раранны вы не теряли возможности сами пользоваться полиморфами. Вы договорились не только с Раранной, но и со вторым консулом, Агравой, ярым сторонником закрытости Саломары и разрыва любых связей с Землей. Скорее всего, вы обещали ему, что землян никогда не будет на Саломаре, если он согласится вовремя поставлять вам небольшие партии камешков. Именно нуждами второй части вашего плана и было продиктовано внезапное желание консула Агравы присоединиться к делегации на Землю.
Насяев всплеснул руками, прижав их к сердцу:
— Носферату Александрович, талантище же вы, мой дорогой. Удивительный талант! Вы говорите так, словно сами побывали на Саломаре и побеседовали с ее жителями. Все это вполне в духе саломарцев. Но как это доказать? Не будете же вы допрашивать консула Аграву?
Я покачал головой, собираясь ответить земляничному профессору что-нибудь едкое. Но меня опередил Санек.
— У нас есть другой свидетель, — заметил он и подвинул на середину стола футляр, где остался полиморф Риеты. Открыл его. Урос правильно понял сигнал. Камень растекся в широкий блин, в мгновение ока съежившись, начал комкаться, сжимаясь, втягиваясь сам в себя, превратился сначала в неровный шар, не больше теннисного мяча.
— Это же просто камень… Точнее, имеющий вид камня организм-полиморф… — суетливо хихикнул Насяев. — Все равно он неспособен быть свидетелем. Возможно, вы, Носферату Александрович, совершили переворот в науке и открыли язык саломарских камней?
— Нет, профессор. — Я подвинул камень на середину стола и достал из верхнего ящика «переводчик Касаткина», графический редактор телепатем первого и второго уровня. — Это вы открыли «язык» этих камней и быстро смекнули, о чем и с кем на этом языке стоит договориться.
Санек еще раз постучал по мирно лежащему на столе футляру: каменный мяч вытянулся вверх тонкой колонной, которая на глазах начала разбухать, пульсируя, и скоро приняла вид огромной головы с высоким лбом и тяжелыми, как мрамор, челюстями.
— Разрешите представить вам Риету Уроса, — отрекомендовал я, — он хорошо знаком с политической ситуацией на Саломаре и долгое время был ближайшим советником консула Раранны.
Бесцветные глаза камня открылись, рот несколько раз дернулся в странных гримасах. Мне эта мимическая абракадабра напомнила сумбурные и нелепые звуки настраивающегося оркестра. Мой странный друг проверял, в достаточной ли степени может пользоваться вновь принятой формой для нормального земного общения.
— Здравствуйте, уважаемые… — прозвучало в моей голове приветствие саломарского свидетеля. Ирина Алексеевна Муравьева вскрикнула и схватилась за лоб. Оперативники начали опасливо озираться, но невозмутимость Санька, Анны и вашего покорного слуги подействовала на всех успокаивающе.
— Наш свидетель в силу некоторой специфики своей оболочки будет общаться с нами при помощи телепатем, — обратилась ко всем Анна. — Его слова будут записаны. После окончания общения со свидетелем мы попросим вас прочесть и подтвердить точность записи.
Муравьева кивнула. Мужчины на просьбу не отреагировали, слишком занятые разглядыванием головы.
— Но вы не можете всерьез считать это существо свидетелем?! Его показания не могут быть действительны на Земле, — возмущенно воскликнул вновь обретший дар речи адвокат.
— Мы же даже не знаем, является ли это существо в достаточной степени разумным! — осторожно, с удивлением в голосе поддержал Насяев.
Я был рад их вопросам, потому что честно приготовился к ним. Как-никак, между задержанием Насяева и началом этого странного допроса прошло часов шесть. Пожалуй, мне было бы даже жаль, если бы никто так и не удосужился поинтересоваться, как на подобного рода свидетельские показания реагирует изрядно пополневший за последние восемьдесят лет Уголовный кодекс Российской Федерации. У меня, как у каждого порядочного фокусника (пожалуй, эта роль была мне более к лицу, чем роль карающего меча правосудия), имелся свой цилиндр для вытаскивания кроликов, голубей и прочей цирковой фауны. В качестве такого цилиндра я решил использовать верхний ящик стола, за которым помещались мы с молчаливым Саньком. И вот теперь я извлек из этого ящика указанный документ, который снабдил несколькими закладками, открыл и сунул под нос Павлу Александровичу Насяеву, сидевшему ко мне несколько ближе своего адвоката.
— Поправка вторая, уважаемый профессор. Негуманоид может свидетельствовать в любом российском суде в том случае, если успешно прошел необходимые медицинские осмотры. А наш свидетель, по словам собиравшейся три часа назад медкомиссии, является существом одушевленным, разумным и вменяемым.
Насяев тупо всматривался в мелкие буквы, но я резко перевернул страницу.
— Поправка восьмая. Телепатема является предусмотренной законом формой дачи свидетельских показаний в том случае, если ее прием и распечатка производятся в присутствии двух и более понятых. У нас тут с вами за дверью полвзвода отменных вооруженных понятых, но никогда не вредно перестраховаться.
Я махнул рукой в сторону ребят из отдела межпланетной разведки. Все присутствующие, повинуясь моему жесту, бросили взгляд на запертую дверь. «Переводчик Касаткина» защелкал и замигал интенсивнее. По глазам адвоката я прочел, что шутка с понятыми не встретила у него понимания и от напоминания о том, что сотрудники органов понятыми быть не могут, его удерживал лишь тяжелый взгляд Санька, направленный бедняге в середину лба.
— Да, вам не слишком повезло, профессор, — продолжил я. — Ваши камни оказались из тех, что не вполне сохранили разум. Поверьте, консулы оказались не настолько глупы, чтобы отдать вам одного из «невидимых богов». За покровительство такого мудрого хозяина саломарцы готовы драться. Но на планете еще миллионы камешков-полиморфов, где заперты те, кому не повезло в Великой лотерее Огу Уроса. Они-то уже сотни лет как никому на своей планете не нужны. Однако тот, кто все это время висел на шее у Раранны, оказался не в пример более разумным и готовым к контакту с землянами. Господин Урос, вы готовы?
Риета Урос говорил долго, хотя и более гладко, чем при нашей первой встрече. Позаимствованный у пса словарный запас он добрал, проштудировав сеть, и время от времени выдавал перлы, которых не постыдился бы и сам Санек, а порой изъяснялся так, словно его учителем был старик Карамзин или летописец Нестор. На фразу «И первые наделенные разумом властители земли саломарской погибоша аки обри» Ирина Алексеевна Муравьева всплакнула и растроганно обратилась к мужу.
— Жалко их, Валера, — прошептала она. Супруг не ответил ей, горящим взором следя за движениями головы. Казалось, он внутренне укорял себя за то, что просмотрел такое сокровище, когда изучал флору и фауну Саломары. Разум, равный человеческому, но заключенный в невзрачный камешек. Древняя цивилизация, лежащая под ногами. Профессор наверняка думал о том, что прохлопал как минимум Нобелевскую премию. Шлимана из Валерия Петровича не вышло. Слишком он брезговал общением с инопланетными осьминогами, чтобы отыскать жемчуг в куче мусора.
— Столько лет без общения, зависеть от собственных домашних любимцев… — пораженно прошептала Муравьева, все еще надеясь на ответ супруга.
— Горе от ума, — заметил Насяев ей в ответ, но госпожа Муравьева не удостоила его взглядом, только крепче прижалась к мужу. Павел Александрович разочарованно отвернулся. Я уже слышал рассказ саломарца, поэтому занял себя наблюдениями за подозреваемым и теперь был действительно удивлен: как будто Насяев не ожидал того, что женщина, чьего любимого мужа он едва не сделал убийцей, не захочет больше иметь с ним дела. Загадочные люди эти ученые. Как будто «все обошлось» при правильных лабораторных условиях можно превратить в «ничего и не было».
Каменная голова сомкнула челюсти. И без того невыразительный взгляд ее подслеповатых глаз стал рассеянным. На краю стола защелкал и зашипел «переводчик Касаткина» — гость настраивался перед второй фазой допроса.
Санек задал ему несколько вопросов о консулах, контактах Раранны с землянами и особенно с профессором Насяевым, осторожно избегая расспросов о роковом вечере смерти консула. Не стоило давать профессору понять, что наш свидетель не может назвать убийцу по имени, потому что ушел в спящий режим из-за недостатка энергии.
Но громадный Муравьев не удержался от того, чтобы оказать следствию медвежью услугу. Его можно было понять: узнав, что есть некто, способный подтвердить твою невиновность, поневоле захочешь это подтверждение получить.
— Значит, вы видели, что после моего выстрела консул был жив? — с надеждой спросил Муравьев.
— Увы, — отозвался Урос, — я не могу этого утверждать. Консул Раранна заблокировал мои каналы питания раньше, чем нанес визит вечером восьмого июня.
Насяев усмехнулся, разгадав наши уловки. В наступившей тишине было слышно, как вибрирует телефон Санька. Он посмотрел на экран и передал телефон Анне, та тоже бросила взгляд на пришедшее сообщение и протянула мобильник мне. Капитан с непроизносимой фамилией сообщал, что при повторном обыске в квартире Насяева обнаружена пуля, застрявшая в сиденье стула. При первом обыске ее не удалось найти, так как стул перенесли в гостиную.
Ай да профессор. Не удивлюсь, если он сидел на этом самом стуле, когда встречал нас с дядей Брутей.
Санек объявил о результатах обыска и еще раз поздравил Валерия Петровича с тем, что с него снято обвинение в убийстве, и заметил, что подсказка, где искать пулю, исходила от меня. Муравьев и его замученная супруга с благодарностью заулыбались, так что мне стало неловко.
— Поздравляю вас, Носферату Александрович, и ваших коллег, если можно так сказать, — задушевно произнес Насяев, заметно раздраженный этим обменом взглядов и улыбок, — вы доказали, что Валера не убивал консула. Но ваш свидетель не сказал ничего, позволяющего предположить, что я убил Раранну. Он был моим другом. Это подтвердит все окружение консула на Саломаре.
Санек методично перечислил все улики, указывающие на лакея-физика, но его адвокат тотчас объявил, что все они косвенные и суд только рассмеется в лицо обвинению, если не отыщется какой-нибудь серьезной улики против его подзащитного.
— Значит, пока вы не можете доказать ни то, что я убил саломарского консула, ни то, что я использовал жителей Саломары и их полиморфные компьютерные тела для… — Он с заговорщическим видом едва заметно подмигнул мне, мол, не переживайте, я не глупее вас, а может, и понаблюдательнее. — Собственных низменных и даже преступных целей?
Как я в тот момент ненавидел умников. Любой преступник среднего ума только обозвал бы меня да пару раз попытался въехать за проницательность по уху. Но профессор был для этого слишком интеллектуален и так и норовил пнуть своей ученостью по моей логике, навесив для верности остроумием.
Ответил ему не я, а Санек.
— Мы не станем доказывать, — заверил он спокойно. — Мы посадим вас за кражу. Банальный и убогий финал для такой сложной комбинации, не находите? Замах-то был на рубль, а пшик на ничего.
Я попытался запомнить этот новый вариант поговорки, но языковая логика Санька так и осталась для меня загадкой.
— Свидетели могут быть свободны, но до завершения процесса не уезжайте из города, — обратился Санек к Муравьевым. Ирина то и дело поглаживала руку супруга, но тот казался полностью погруженным в свои мысли. В дверях он бросил долгий и тревожный взгляд на Насяева. Видимо, все никак не мог принять предательство друга. Жена, напротив, держалась увереннее, чем раньше. Видимо, перспектива того, что мужа могут осудить за убийство консула дружественного государства, отравляла ей жизнь уже не первый день. Но теперь, когда Валерий Петрович был оправдан, а Насяев заверил следствие, что она ни в чем не виновата, тревога и горькая усталость в одно мгновение исчезли из глаз госпожи Муравьевой. Выходя из допросной, она уже успела уверить себя, что теперь непременно все будет хорошо и все произошедшее никак не аукнется в ее жизни и карьере. Блаженны верящие в правосудие и слуг его, ибо лишь им легок груз бытия, насмешливо подсказал мне внутренний голос. Только такая наивная пастушка и ее муж могли выбраться из этого грязного и запутанного дела, не замарав веры в торжество справедливости.
— Ирина Алексеевна, — обратилась к ней Анна, — разрешите попросить вас и вашего мужа подписать некоторые бумаги, связанные с вашим освобождением, а также поставить свои подписи под показаниями господина Уроса.
Муравьева улыбнулась ей в ответ и двинулась вслед за Анной, едва заметно потянув за собой мужа. За ними вышли остальные. Один из оперативников забрал футляр, в котором, снова свернувшись в кубик, лежал полиморф Риета. Так что в допросной остались только я, Санек, профессор Зло и его бедняга адвокат. Насяев сокрушенно сложил лапки на груди, стараясь выглядеть расстроенным.
Санек подвинул мальчишке-адвокату бумагу, которую тот прочел раз, другой, на третий поднял глаза на Санька и отодвинул, отказываясь подписывать.
— Тогда прикройте дверь с той стороны, — посоветовал Санек.
— Вы прогнали моего адвоката, — заметил Насяев. — Вы знаете, что вас за это по головке не погладят, уважаемый.
Санек подвинул отвергнутую адвокатом бумагу профессору, тот прочел ее и задумчиво пожевал губами.
— Что ж, его право не соглашаться на чистку памяти, — заметил он. — Значит, теперь разговор пойдет серьезный? По-взрослому?
— Теперь можно говорить начистоту, — подтвердил Санек. Но уже не тем спокойным и ровным голосом, которым говорил пару минут назад с Муравьевыми. Гулкие низкие звуки отразились от стен и заполнили все пространство вокруг нас. Я почувствовал, как замершее на границе слуха эхо его голоса отозвалось где-то в моем позвоночнике, и опустился на стул. В одно мгновение глаза, смотревшие из-под пшеничной челки, засверкали гипнотическим огнем, и Санек придвинулся к невольно сжавшемуся Насяеву, как удав, уже выбравший себе жертву. Наверное, окажись на моем месте кто-то другой, он не увидел бы ничего особенного — только матерого разведчика, приготовившегося давить своего противника до тех пор, пока не получит желаемого. Насяев понял, как ошибался, считая дело завершенным.
— Да, Павел Александрович, — проговорил тот, кого не стоило называть Александром, — мы можем осудить вас за кражу произведений искусства. Вы пойманы с поличным, и с этим уже ничего не поделать. Выйти сухим из воды не получится точно. Но это не значит, что вы освободитесь через пару лет и заживете как сыр в масле. Вы, профессор, установили следящее оборудование в кабинете академика Штоффе и пытались продать информацию, составляющую государственную тайну. Вы — государственный преступник, предатель родины.
В устах Санька эти слова отчего-то звучали совершенно не высокопарно, возможно, за счет общего флера безграмотности речи разведчика. Так доктор озвучил бы неутешительный диагноз — сокрушенно, сочувственно, но серьезно. Так, чтобы стало ясно — изменить ничего нельзя. Все плохое уже произошло, и никакого «все обойдется» не предполагается.
— Сейчас у нас не так много доказательств вашей шпионской деятельности, гражданин Насяев, — продолжил он, — к сожалению, как вы бдительно заметили, ваши саломарские подельники, скорее всего, погибли в огне. Они пока не были найдены. Я подчеркиваю — пока. Наш сотрудник побывал на Саломаре и наблюдал, как тот, кого саломарцы называют «невидимым богом», потушил пламя. Так что, если у ваших камней не повреждена система внешней защиты — а этот вариант мы и предполагаем, раз кто-то из них разрезал андроида в кабинете Штоффе, — так вот, они могли не погибнуть в огне. Последствия взрыва в квартире академика еще устраняются, так что ни в чем нельзя быть уверенным.
— Надежда умирает последней, — кротко кивнул профессор. — Может, они и спаслись. Жаль, если ребята сгорели. Они, конечно, почти не могли общаться. Объяснить им задание было так трудно. Словно втолковываешь трехлетнему ребенку, как припаять светодиод. Но все-таки когда-то были разумные существа, почти люди. А память у полиморфов — просто чудо. Объем огромный, да и визуально могут передать. Действительно, можно было сделать на этом хорошие деньги. Жаль, не получилось. Но измену родине вы на меня не повесите. Я экспериментировал с саломарскими камнями, я научил их копировать произведения искусства. Но на суде я скажу, что хотел похитить и продать гобелены Суо и ни в коем случае не стал бы собирать информацию в кабинете Отто Штоффе. Я поведаю прессе такую историю, что журналисты будут обсасывать ее еще долго и в конце концов сделают из меня Робин Гуда, а из вас — бугимена, таящегося в темном шкафу государственной махины.
Санек покачал головой:
— Нет, профессор, вы сядете. Причем сядете тихо и скромно, так что журналисты быстро забудут про вас. Мы дадим им другую историю, публично оправдаем Муравьева. И заверим общественность, что это была провокация. Подарим саломарцам пару космолетов за консула, и снова наступит мир. Вы будете сидеть, потому что вор должен сидеть в тюрьме. А наши сотрудники тем временем найдут еще доказательства того, что вы хотели сделать из саломарских камней новое средство сбора секретной информации. И тогда я не завидую вам, гражданин Насяев.
Павел Александрович побледнел, но старался держаться уверенно. По блестящей лысине покатилась капелька пота. Мне стало жаль его, и я протянул профессору платок. Он вытер лицо и макушку и вопросительно взглянул на Санька.
— Судя по вашей интонации, есть варианты? — сказал он тихо. — Вы предложите мне шпионить для вас? Но без моих, — он снова невесело усмехнулся, — саломарских подельников я шпион по меньшей мере посредственный. Если вам нужна информация о камнях — я готов рассказать все, что знаю, но ваш свидетель, этот Урос, кажется, может поведать существенно больше. Так чего вы хотите?
— Саломарцы требуют выдачи того, кто убил Раранну, — проговорил Санек. — Я не исключаю, что вы сами, профессор, сообщили им о смерти консула. Не докажи мы невиновность Муравьева — это грозило бы войной. Общественность поднялась бы на защиту героя. Понятно, что силы Земли не сравнить с тем, что имеет Саломара. Они без нашего транспорта даже неспособны покинуть планету. Отношения были бы разорваны. Беспилотники прекратили летать за саломарскими ископаемыми. Вы добились бы своего и начали тайком возить камешки. Но теперь, раз саломарцы требуют, мы должны отдать вас. Ваша вина не доказана, поэтому мы отдадим вас как подозреваемого. Перешлем на Саломару улики и отчеты. Как думаете, Носферату, — обратился он ко мне, — ваш дядя Катон Ясонович согласится перевести на саломарский результаты экспертиз и обысков?
Я кивнул, пока еще не понимая, к чему он ведет.
— Ответьте еще на один вопрос, Ферро. Распечатки Уголовного кодекса саломарских осьминогов у вас? Что там говорится о том, как выясняют, виновен подозреваемый или нет?
Я в двух словах описал ритуал с «невидимым богом», который спасает невиновного. Насяев заерзал, по привычке потирая ладони. Я набрал Юлия и попросил принести в отдел распечатку и электронную версию перевода УК Саломары.
— Как думаете, Павел Александрович, вам дадут камень? Подберут первый попавшийся полиморф с полоумным хозяином внутри, который не сумеет справиться с системой защиты, и мономолекулярная нить разрежет вас на аккуратные кусочки? А может, «невидимому» окажется все равно. Тогда вы сгорите.
Я не знал, куда смотреть и что думать. Насяев выглядел жалко. Земляничный профессор обладал, судя по хитроумности его плана, фантазией, достаточно развитой, чтобы нарисовать в красках все описанные Саньком перспективы.
— Варианты? — повторил он, не поднимая глаз.
— Есть, — уже не так грозно сказал Санек. — Вы можете признаться в убийстве Раранны. Тогда мы отдадим вас как виновного, и вы займете место консула Саломары, согласно их юридическим странностям, которые эти пауки считают законами. Мы забудем о ваших прегрешениях, а вы будете делать то, что планировали, — поставлять в Россию саломарские полиморфы. В благодарность за помощь родине мы прикроем глаза сквозь пальцы на ваши прошлые ошибки.
— Прикроете глаза сквозь пальцы, — повторил с каким-то мазохистским наслаждением Насяев и добавил, махнув мягкой ладошкой: — Впрочем, Розенталь с вами, я согласен. Подпишу все необходимые документы. Видно, такова моя судьба.
Он продолжал бормотать что-то о покорности судьбе, пока Санек, на удивление — без единой ошибки, диктовал ему признание в убийстве. В таком деле признаваться абы как не позволят, как ни крути. Нашего брата, умного человека, так и тянет к языку художественному, образному, красочному, так недолго и правду сказать. В красивых завитках, как бы ни уверяли вас в обратном старики-классики, истины не скроешь. Сам не заметишь, как в сравнениях и метафорах вывернешь все нутро, и тотчас набежавшие зигмунды и карлы-густавы начнут копаться в твоей душе и со сладострастным причмокиванием совокуплять сознание с бессознательным. То ли дело благой и верный канцелярит, за железобетонными блоками которого можно скрыть все, что угодно: танки, армии, убийства и предательства, саму жизнь, оставив лишь ограниченный набор фраз, сухих, обкатанных на языке миллионов судей, приставов, адвокатов и оперов и доведенных до бессмысленности тысячекратным повторением. Это как построить фоторобот преступника, имея в руках только кубики Лего — можно и не пытаться.
Павел Александрович Насяев не хуже меня понимал, что художественность в его ситуации только во вред, поэтому покорно выписывал под диктовку громоздкие официально-деловые конструкции. Я с грустью подумал, что дело закончено.
Будет жаль расставаться с ним. Редко судьба дает возможность сунуть нос в такую славно сочиненную кашу, которую пришлось расхлебывать сразу нескольким службам.
Я с надеждой глянул на Санька, напряженно следящего за тем, чтобы профессор писал только то, что положено. Подумал, что неплохо было бы выпросить все же у этого майора Пронина эксклюзивчик, а то Михалыч выжрет плешь в моей шевелюре и не станет спрашивать, насколько я за последнюю пару дней помог родине.
Мне ужасно хотелось курить. Может, именно поэтому довольное спокойствие, которое должно было явиться с окончанием дела, все не приходило. Что-то тревожило меня, глодало, мучило.
Я бросил взгляд на Насяева, и в то же мгновение Павел Александрович поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд у него был совсем не затравленный. В нем не наблюдалось и следа обреченности, покорности, о которой он столько твердил. Профессор казался — я опешил от этого открытия, — он казался довольным!
Каким-то образом мы умудрились сыграть ему на руку.
Он с самого начала собирался на Саломару! — понял я вдруг совершенно ясно. Обрывки фраз, детали, крошечные шероховатости, мешавшие мне считать это дело законченным, мгновенно всплыли в памяти.
Объяснять все это Саньку времени не оставалось. Я выбежал из допросной, провожаемый недоуменными взглядами профессора и разведчика, и набрал номер Анны. Телефон оказался выключен. Значит, следователь Берг все еще занята беседой с Муравьевыми. Позвонил Юлию.
Он даже не стал пререкаться, выслушал мои путаные команды и отбился. А я рванул по лестницам вверх из полуподвала, по дороге пытаясь узнать, где могу найти следователя по делам о преступлениях в области искусства Берг.
Уже влетая на второй этаж, я понял, что не успеваю. В дальнем конце длинного, заполненного людьми коридора я увидел крупную фигуру Муравьева. Они с женой шли к лифтам. Анна уже попрощалась с ними и торопилась назад в кабинет, разобраться с формальностями и наконец завершить свою часть дела.
Кричать было бессмысленно. Я отчаянно ринулся в толпу, расталкивая людей локтями, и приготовился к тому, что Валерия Петровича мне не догнать. Но тут дверь одного из кабинетов приоткрылась совсем немного, едва ли на ладонь, но створка замерла, подрагивая, будто кто-то пытался удержать ее и не мог. Под ногами спешащих по коридору людей раздался верезг и сердитый лай.
— Экзи, — позвал я, надеясь на достаточный словарный запас пса, — кушать! Еда!
Это слово пес расслышал бы даже через рев Ниагары. Он рванул через холл ко мне с такими воплями, что те, кто оказался рядом с ним, шарахнулись к стенам, спешащие сотрудники замерли, отыскивая глазами источник странных звуков и пытаясь оценить степень опасности. Обернулись и Муравьевы. Лифт за их спинами гостеприимно открыл двери, тотчас наполнился людьми и отбыл. Валерий Петрович снова раздраженно нажал кнопку вызова, но рядом с ним вырос Юлий и, вежливо что-то втолковывая, повел профессора и его супругу обратно в сторону кабинета, откуда они только что вышли. Я, напрягая остатки сил, рванул к ним.
— Валерий Петрович, — просипел я, пытаясь отдышаться, — вас еще раз просят спуститься в допросную. Нужно прояснить несколько моментов. Ирина Алексеевна может остаться у Анны Моисеевны и подождать вас.
— Это срочно? — церемонно поинтересовался Муравьев. — Меня недавно освободили из-под стражи. Я хотел бы увидеть дочерей, да что там, принять душ, в конце концов.
— Это чрезвычайно срочно, — ответил я, благодарно кивнул Юлу, забрал у него из рук распечатки перевода саломарского Уголовного кодекса, попросил проводить даму к следователю Берг и повел Муравьева обратно. Экзи ткнулся мне в ноги, ожидая подачки. Я подхватил его под живот и сунул в руки Юлию. Он посмотрел на меня и снова промолчал.

* * *

Всему виной журналистский нюх. Я судорожно думал, в какую логическую обертку завернуть мою интуицию, чтобы Санек не попытался оторвать мне голову.
Поэтому, как только Муравьев переступил порог кабинета, я отозвал Санька в сторону.
— Очередной цирк, Шатов? — спросил он устало. — Не наигрались? Все, закончено дело. Идите домой, курить и спать. А утром придете на частичную чистку памяти.
— Да это ясно, — отмахнулся я, выглядывая через его плечо на неслышный диалог взглядов Муравьева и Насяева, — только не все так.
Санек вздохнул и велел выкладывать. Я принялся путано объяснять, но сбился, потому что рядом возникла рассерженная Анна, а за ней — бледная Ирина Алексеевна.
Анна принялась вполголоса стыдить меня, Муравьева бросилась к мужу, но тот лишь сдержанно отстранил ее, направляясь ко мне за обещанными объяснениями.
— Простите, профессор. — Я упал на стул. — Не могли бы ответить еще на пару вопросов? И, если позволите, я закурю.
— Курите, пес с вами, — бросил он, — хоть пляшите, только дайте нам, в конце концов, уйти домой.
— Скажите, когда вы узнали о саломарских камешках?
Валерий Петрович не мешкал с ответом.
— Сегодня, — отозвался он. — Когда вы показали мне господина Уроса. Сам не понимаю, как я мог упустить такое!
Я кивнул, соглашаясь, набрал номер дяди Брути и включил громкую связь.
— Дядя Брутя, — бросился я с места в карьер, — не здороваюсь, некогда. О чем тебя спрашивал профессор Муравьев, когда вы общались перед тем, как его забрали?
— Здравствуй, Ферро, — невозмутимо проговорил в трубку дядя, — он спрашивал о кулоне на шее Раранны. Говорил, что это важная улика. Я просил Салю передать тебе. Она что, забыла?
Я заверил дядю, что мама ни в чем не виновна, и отключился.
— Брут Ясонович что-то напутал, — произнес Муравьев с достоинством, — он плохо чувствовал себя при нашей последней встрече. Возможно, ему показалось.
— Возможно, — согласился я.
— Я могу быть свободен?
— Можете, — ответил Муравьеву Санек, — и прошу извинить Носферату Александровича.
Муравьев развернулся к двери. И я не выдержал.
— Это же он все спланировал! — крикнул я, не зная, что еще сказать. — Да, теперь все выглядит так, будто мозг этой операции — Насяев. Но на самом деле все придумали вы, Валерий Петрович. И мой дядя не мог ошибиться, потому что не знал про камень на шее Раранны до вашего разговора. Я снял камень. И я знал о «невидимом боге» — мой помощник, слетавший на Саломару, рассказал мне. Но дядя Брутя не знал ничего. Так что о камне рассказали ему вы. Вы пришли к нему не затем, чтобы успокоить совесть, а затем, чтобы снять потенциального свидетеля с шеи консула. Павел Александрович разбудил камни, но разобраться в их природе и психологии удалось лишь вам, профессор. Вы же не только биолог, но и ксенопсихолог, не так ли? Вы не сказали своему другу, что на шее у Раранны висит более ценный полиморф, чем все те, что есть у вас. Вы сделали все, как планировали, выстрелили в саломарца, обставили все как состояние аффекта. Насяев застрелил консула в коспопорту. Все декорации были готовы к тому, чтобы сделать вас героем, а вашего друга — провокатором и предателем, которого отдадут саломарцам. Потом вы пришли к нам с дядей Брутей и устроили весь этот спектакль с признанием только затем, чтобы забрать Уроса. Вот кто мог стать действительно идеальным сообщником. Пока Павел Александрович любовался Саломарой, вы не сидели, запершись, а изучали планету. Думаю, вы знали, что у консулов на груди висят камешки поразумней самих правителей планеты. Но вам не повезло, я решил отпилить голову консулу, чтобы вывезти тело из космопорта, и забрал полиморф. Поэтому, даже воспользовавшись тем, что мой дядя отравлен саломарским ядом и не может вам препятствовать, и осмотрев тело у него дома, вы не нашли того, за чем охотились.
Я заглянул в глаза Насяева. Он был удивлен, хоть очень старался этого не показать. Валерий Петрович Муравьев побагровел, словно римский легионер при встрече со львом. Его щеки и лоб налились темной кровью. По всей видимости, наш бровастый профессор не был не только дураком, но и трусом, и сделать ставку на его добровольное признание оказалось бы с моей стороны непростительной глупостью.
— Значит, после того, что вы тут нагородили, у вас ничего нет? — воскликнул Муравьев, слегка улыбнувшись. — Что ж, я извиняю вашего консультанта, — обратился он к Саньку. — У юноши слишком богатая фантазия. Что поделать, отпечаток профессии журналиста. Но в следующий раз, когда позволите ему высказывать свое мнение, следите за тем, чтобы господин Шатов не слишком увлекался. Я человек простой, но, как я понимаю, в этом кабинете бывают и другие посетители.
Санек кивнул ему, но поднялся с места и встал рядом с Валерием Петровичем, загородив ему путь к двери. Профессор попытался обойти его, не меняя своей ленивой позы — рука в кармане.
— Верно, — вежливо согласился Санек, — Носферату Александрович иногда теряет контроль над своим воображением. Но в его словах есть доля выводов.
— Истины, — поправил я, не сдержавшись.
— Истины тоже, — вновь согласился Санек. — Поэтому, профессор, разрешите попросить вас присесть. Что у вас есть еще, Ферро?
— В принципе фактов почти нет, — пожал плечами я. — Скорее наблюдения. Профессора слово в слово повторяли историю вечера убийства. Значит, либо у них один на двоих словарный запас, либо история была заучена обоими, чтобы не сболтнуть лишнего. Сначала я думал, что Валерий Петрович так напряженно смотрит на Уроса, потому что впервые видит полиморф, но потом вспомнил о том разговоре, что мне велел передать дядя, и подумал, что профессор, возможно, знал о мономолекулярной нити, которой вооружены камни с Саломары. Думаю, когда вы, Павел Александрович, собирались на квартиру к академику Штоффе, ваш друг Валерий Петрович не предупредил вас о том, что гобелены могут за долю секунды разрезать вас надвое лишь потому, что компьютер, управляемый полусумасшедшим саломарцем, посчитает вас угрозой?
— Я все уже подписал, — ответил Насяев тихо, но не мне, а Саньку, — отчего вы позволяете этому писаке поливать Валеру грязью? Это гадко. Ничего подобного быть не могло. Я подставил своих друзей и за это должен буду умереть вдали от родной планеты. Но они. — Он бросил полный боли взгляд на Ирину Алексеевну. — Ни в чем не виноваты.
Я невольно подумал, не хотел ли Муравьев, помимо прочего, услать на Саломару потенциального соперника. Уж очень нежно поглядывал на его супругу Насяев. Но озвучивать эти мысли не решился.
— Вдали от родной планеты вы умирать не собираетесь, уважаемый Павел Александрович, — ответил я. — Вам нравится Саломара. Когда вы рассказывали нам с дядей о ней, вы не лгали. Думаю, у вас с самого начала была договоренность с Агравой о том, чтобы Саломара попросила выдачи убийцы их консула. Так вы могли сами контролировать, какие полиморфы пойдут на Землю. Ведь большая часть из них совершенно ни на что не годна. Однако в то время, пока вы находитесь на Саломаре, кому-то следовало позаботиться о том, чтобы дивиденды от этого дела были сохранены и приумножены, дела шли так, как полагается, и партнеры не обманули вас. Кто-то собирался торговать полиморфами здесь, на Земле. Тот, кто может много ездить по миру — на конференции, съезды, в командировки от университета. Человек, которому вы, Пал Саныч, доверяете как себе. Я почти уверен, что, когда вы выбирали с Валерием Петровичем, кто из вас поработает саломарским консулом, он всячески подчеркивал, что у него семья, а у вас — лишь непростые отношения с ревнивой женой.
Насяев не выдержал, вспыхнув:
— Не ваше дело, с кем у меня отношения! Валера никогда не обманул бы меня! Все, что вы говорите, бред и ересь. И я приложу все усилия, чтобы об этом узнало ваше, — он ткнул пальцем в Санька, — начальство!
Тем временем Санек сделал шаг к Муравьеву, все еще стоящему на полпути к двери с оскорбленным видом стареющего Байрона.
— Вы ни о чем не хотите рассказать, Валерий Петрович?
Бровастый профессор неторопливо сел, спрятав руки под столом, вскочившая вслед за ним жена осталась стоять за спинкой его стула.
— Как я понимаю, этому шапито не будет конца, — проговорил он. — Я признался в убийстве Раранны, меня оправдали. И оправдали вы же! Но теперь, оказывается, я какой-то межпланетный аферист. Вы хоть понимаете, что говорите? Я ученый с мировым именем. А вы делаете из меня… мелкого жулика, ворующего минералы у не слишком умных инопланетян. Вам самим не гадко от ваших методов?
— А что, если мы не выдадим Павла Александровича Аграве? — предположил как бы невзначай Санек, постукивая по бумаге, недавно подписанной Насяевым. — Он признался в убийстве дипломата, взят с поличным в момент кражи ценных полотен, что уж говорить о лжесвидетельстве. К тому же подозревается в шпионаже. С таким набором преступлений мы легко отыщем ему место на родной планете.
Насяев фыркнул, напоминая, что недавно ему уже грозили тюрьмой.
— А как же то, что вы мне предлагали? — спросил он.
— Теперь этот вариант уже не вариант, — заметил Санек, — вы начнете в обход нашего договора слать камни вашему подельнику, а он будет торговать ими здесь, на Земле? Это нас не устраивает. Мы лучше выдадим вас, Валерий Петрович, — при этих словах Муравьева всхлипнула и прижала пальцы к губам, — вы проведете много лет на планете, которую ненавидите, и ради того, чтобы вам разрешили вернуться, будете делать все, что попросят.
— А вот этого у вас не выйдет, подстраховались, — зло прошипел Насяев. Он потребовал свой портфель, вынул из него флешку и подключил ее к компьютеру Санька. Мы все уставились на документ, который профессор считал своим последним козырем. Скан расшифровки радиограммы с Саломары, где Аграва требовал выдачи убийцы консула Раранны профессора Насяева.
Я внутренне поаплодировал выдержке Павла Александровича. Переиграть его одного казалось не под силу, вдвоем с Муравьевым они были каким-то совершенным, невообразимым, неодолимым злом.
— Что ж, удачный ход, — задумчиво поскреб щетину на подбородке Санек, — похоже, Саломары вам не избежать. Может, вам даже удастся переслать на Землю камни так, что мы не узнаем. Но уверены ли вы, что ваш друг не приберет себе все, что вы собираетесь получить?
Насяев не ответил.
— Я могу идти? — надменно спросил Валерий Петрович. — У вас все? Как я понял, улик против меня у вас больше нет.
Санек глянул на меня с надеждой. Вдруг в рукаве паяца Шатова обнаружится что-то стоящее. Но у меня не было ничего, кроме призрачного шанса настроить сообщников друг против друга.
— Пожалуй, вы правы, — ответил я. — Есть, конечно, подтвержденное свидетельскими показаниями покушение на убийство инопланетного дипломата. Но к этому обвинению вы подготовились хорошо, и любой мало-мальски пригодный адвокат в два счета сумеет обеспечить вам всевозможную непредумышленность, состояние аффекта и прочее, прочее, прочее… А из вашего друга Павла Александровича, если, конечно, он не решится свидетельствовать против вас…
Я выразительно посмотрел на Насяева, но он с героически-мученическим видом покачал головой.
— …уже получился неплохой подстрекатель к преступлению, этакий профессор Мориарти, корень всех зол, на фоне которого стараниями так полюбивших вас газетчиков вы засияете, как херувим на рождественской елке. Но, кроме этого, на вас, увы, ничего серьезного нет.
Профессор Муравьев улыбнулся всем широкой искренней улыбкой непойманного, а следовательно, не вора и оперся ладонями на стол, собираясь подняться со стула и уйти. Я снова посмотрел на него и в одно движение вцепился в его правую руку. На ней чуть выше основания большого пальца виднелось едва различимое розовое пятно.
— Вы ведь знаете, что это такое, профессор? — спросил я. — Вы копались в останках мертвого саломарца, верно, очень осторожно, но все равно без перчаток. Этот кружок на вашей руке — след саломарского яда.
Я расстегнул пару пуговиц рубашки и показал бордовые круги на плече.
— Неужели вы не видите, Павел Александрович, что ваш друг уже пытался обмануть вас, забрать полиморф Раранны! С более разумным полиморфом он, отправив вас на задворки космоса, мог развернуться вовсю, а вы даже не узнали бы об этом. И вы готовы защищать его даже теперь?
Профессор коротко кивнул. Достаточно было одного взгляда на Насяева, чтобы понять — дело не в Муравьеве и настоящей мужской дружбе. По всей видимости, я все-таки переоценил негативную сторону темной извилистой души сентиментального физика — профессор действительно был готов принести себя в жертву, позволив другу и идейному вдохновителю выйти сухим из мутной воды. Возможно, и природное лакейство этого ученого мужа, помимо богатейшей гаммы отрицательных, имевшее, по всей видимости, еще и положительные стороны, заставляло его преклонить колено и ждать взмаха секиры правосудия, стоически сохраняя феодальную верность своему соратнику и господину.
Я вгляделся в пасмурное, решительное и оттого даже немного приятное лицо Насяева и в лучащееся радостью лицо Муравьева и понял, что каждый из них так и остался в какой-то мере для меня неразрешимой загадкой. И единственное, что без труда читалось на физиономиях обоих преступников, так это уверенность, что «наконец-то все кончилось». Но если мои руки и были пусты, то в комнате насчитывалось как минимум еще четыре рукава, из которых предстояло появиться паре-тройке козырей. Я бросил взгляд на Анну Моисеевну, надеясь, что она готова принять подачу.
— Едва ли то, что я умудрился шаркнуть рукой по щупальцу мертвого консула, делает меня преступником. Я для вас неуязвим, как Ахиллес, не так ли? — продвигаясь к дверям вместе с оторопевшей и совсем растерявшейся женой, спросил меня Муравьев. Ощущение «конца партии» вернуло ему хорошее настроение и чувство юмора. Я промолчал. Однако в этот момент бледные пальцы Анны, оказавшейся за спиной супругов, сомкнулись на запястье профессора.
— Ну что вы, Валерий Петрович. Неуязвимых у нас нет. И даже несмотря на то, что ваш друг решил защищать вас, вряд ли после сегодняшнего дня вы заживете так же счастливо и припеваючи, как раньше.
Профессор инстинктивно попытался высвободить руку. Но с другой стороны беззвучно и внезапно, словно соткавшись из воздуха, его подхватил Санек.
— Анна Моисеевна права. Мы, конечно, не можем пока задержать вас, но ваша супруга, к сожалению, пойти с вами не сможет. Вы, кажется, упустили из виду, что сегодня утром следователем Берг были изъяты из хранилища семь риммианских гобеленов, похищенных у Отто Штоффе. И, исходя из собранных фактов, Ирина Алексеевна Муравьева является либо сообщницей, либо невольной соучастницей кражи. У нас есть ее отпечатки на тубусе, подписанные ею документы, удостоверяющие подлинность гобеленов в момент сдачи хозяину, и множество иных бумаг, при правильном использовании которых карьере Ирины Алексеевны и, возможно, ее свободе придет конец.
В светлых глазах Санька сверкнула ледяная сталь, голос звучал ровно и страшно. Муравьева затравленно посмотрела на него, потом перевела взгляд на мужа, но на мгновение отразившаяся в нем надежда погасла. Лицо Валерия Петровича было спокойным. Ирина Алексеевна закрыла лицо руками и разрыдалась. Пожалуй, умом я понимал профессора — пару лет возить дочерей в тюрьму на встречу с матерью предпочтительнее приговора за шпионаж и организацию убийства инопланетного дипломата. Но достаточно было взглянуть на ссутулившуюся фигурку госпожи Муравьевой, чтобы поступок ее супруга перестал казаться логичным и приобрел вид банального и подлого предательства.
— Перестаньте, не мучайте ее, — подал голос Насяев. — Я подпишу все необходимые бумаги, любые! Какие вам еще нужно? Признаюсь в том, что все это организовал я. Только оставьте в покое Ирину. Она ни в чем не виновата и ни о чем не знала, вы же сами видите!
— Роль Ирины Алексеевны в этом деле, конечно же, зависит от показаний профессора Насяева, и мы не сомневаемся, что он будет героически защищать честь дамы, — подхватила Анна. — Однако с этого момента госпожа Муравьева поступает в руки правосудия в лице Анны Моисеевны Берг, то есть моем. И, пожалуй, о карьере в любой сфере, хотя бы косвенно связанной с искусством, вашей жене, даже в случае оправдательного приговора, придется забыть навсегда. Такое обычно аукается очень долго. Так что идиллии не получается, уважаемый Валерий Петрович. Извините, Ирина Алексеевна, — виновато проговорила Анна, положив руку в белой перчатке на дрожащее плечо Муравьевой, — вам сейчас придется пройти частичную чистку памяти. Сами понимаете, то, о чем здесь шла речь, не стоит держать в голове. В наше время это очень ненадежное хранилище.
Анна осторожно взяла под руку госпожу Муравьеву и вывела за дверь, в то время как Санек железной хваткой удержал профессора в комнате.
— Мы, конечно, не настаиваем, но в сложившейся ситуации, чтобы не усложнять дело вашей супруги, вам, профессор, придется немного посотрудничать с нами и доиграть начатую вами комедию с ложным и истинным убийцей саломарца. Тем более что есть люди, согласные с вашим мнением о нежелательности установления прочных дипломатических отношений с Саломарой…
В глазах Санька вновь появились странные гипнотические искры. Его слова невидимым удавом сворачивались вокруг Муравьева и, судя по его покрасневшему лбу, душили его. В какое-то мгновение я увидел в лице профессора такое безразличие и покорность, что мне стало гадко и стыдно. Я поспешил выйти, так и не дослушав разговора.
В соседней комнате в большой корзинке на своей любимой подушке лежал, повиливая хвостом, действительный герой этой истории. Рядом с ним сидел усталый и взлохмаченный Юлий. Видимо, попытки удержать Экзи дались ему нелегко.
Я прикинул, куда деть кудрявого поганца. Дядя Брутя должен был еще пару дней провести в больнице, мама дежурила у него. Марту я попросил побыть денек-другой с Мэё, чтобы проконтролировать, не пожелает ли вернуться суицидальный Мастер. Дядя Катя отказался взять на себя ответственность за лохматое недоразумение. Невольно захотелось вернуться к Саньку и попросить на время в няньки к Экзи Риету Уроса, но такие волшебные няньки обходятся слишком дорого.
Экзи, выглядевший подозрительно здоровым для собаки, что еще сутки назад была двумя лапами из четырех на том свете, прыгнул мне навстречу и, бешено виляя хвостом, водрузил передние конечности на мои светлые брюки. С его розового наскоро побритого пуза лепестками посыпались никотиновые пластыри.
— Ну что, домашний любимец, выглядишь неплохо, — сказал я, заглядывая в черные хитрые глаза пса. — Сейчас найдем чем тебя покормить. Только обещай мне, гадкий маленький собак, что, если я окажусь заперт в камне, а ты станешь жить в моем доме, ты будешь почаще выводить меня погулять.
Экзи радостно застучал хвостом по полу, обещая все на свете.
Я взял поганца под мышку и пошел вниз.

* * *

Анна ждала меня на улице. Она стояла у служебной машины, на заднем сиденье которой рыдала Ирина Алексеевна Муравьева, и с нежностью сиделки в доме для душевнобольных похлопывала ее по руке и что-то нашептывала. И в ее облике была какая-то непривычная, на первый взгляд незаметная деталь, которой я никак не мог определить. Но эта неведомая мне черточка делала ее саму такой юной и ранимой, что я понял: ей, пожалуй, сейчас еще гаже, чем мне. Я медленно пошел в ее сторону.
В этот момент меня обогнали ребята Санька, ведшие под руки закованного в наручники Насяева. Сомневаюсь, чтобы профессор мог за время перехода из кабинета в машину совершить еще какое-либо злодеяние, но ребята действовали по образцу, и, возможно, в этом и заключалась их внутренняя сила.
Поравнявшись с автомобилем отдела преступлений в сфере искусства, где сидела заплаканная Муравьева, Насяев высоко поднял голову и улыбнулся ей ободряющей рыцарской улыбкой. И мне даже стало немного жаль его, располневшего ловеласа-старпера с сияющей, как медный таз, лысиной и заискивающей крысиной рожицей. И мне даже почудилось, что, может быть даже, на семь литров дистиллированной воды в малопривлекательном организме этого убогого деятеля науки есть капля крови испанских конкистадоров.
Да, иногда хроническое недосыпание, нервное перенапряжение, влюбленность и отравление инопланетным ядом дают неожиданный эффект — я понял, что становлюсь сентиментальным. А поскольку мне чувствительность не только неведома, но и противопоказана по профессиональным соображениям, я выковырял из пачки сигарету и закурил, картинно пуская дым вверх. Потом сунул окурок в морду Экзи, и тот принялся, чмокая и рыча, пытаться выгрызть его из моих пальцев. На сердце мгновенно посветлело, с души отлегло, и жизнь прямо на глазах начала становиться все лучше и веселее. Мне подумалось, что из всего этого должна получиться неплохая статья, за которую Михалыч уж точно не станет ссылать меня в управдомы. Краем глаза я заметил, что колымаги Юлия на стоянке уже нет, а значит, Юлу даже в голову не пришло, что я могу возжелать составить ему компанию. Хотя, вполне возможно, он сбежал от перспективы снова пообщаться с Экзи.
Анна в последний раз погладила свою арестантку по руке, захлопнула дверцу, и автомобиль покатил к воротам, подмигивая по очереди разноцветными глазами. И тут только я понял, что за деталь так тревожила меня в ее облике — моя Железная леди сняла свои белоснежные перчатки. Мы встали рядом и стояли, касаясь друг друга только рукавами, пока из двора не выехала последняя машина и брехун Экзи, повисший на моей руке, не проводил ее визгливым тявканьем. Присутствие в его теле инопланетного гостя никак не сказалось на умственных способностях пса. Возможно, фокстерьеры просто порода, обладающая иммунитетом к интеллекту.
— Ненавижу собак, — проговорила Анна и нежно почесала Экзи за ухом.
— Я тоже, — согласился я, продолжая прижимать лохматого дармоеда к правому боку, чтобы он не бросался под ноги прохожим, — и кошек не люблю. Да и людей не то чтобы очень.
Я обнял Анну и притянул к себе, понимая, что другого такого случая больше не предвидится.
Она подняла на меня глаза и спросила:
— Ну и что дальше?
— Как обычно, супергерой и его девушка, помятые, но счастливые, уходят к горизонту прямо в багровое закатное солнце. Тебя такой вариант устраивает?
— Вполне, — улыбнулась Анна и панибратски похлопала меня по плечу, — только давай сразу определимся, кто из нас сегодня будет супергероем.
В дальней подворотне мелькнул кошачий хвост. Экзи тявкнул.
— Ах да, точно, — рассмеялась Анна. — С супергероем все ясно, так что тебе, Ферро, достается роль спасенной принцессы.
— Кем же будешь ты? — спросил я, погладив ее по щеке. Она не отстранилась, только опустила глаза.
— А я буду следователем Анной Моисеевной Берг, у которой на руках все еще висит нераскрытое дело маниакального поклонника Суо, — вздохнула она. — Это твое дело закончилось, Фе, а мое…
Я взял Анну за руку и повел за собой в арку. Может, стоило отправиться в ближайший ресторан или маленькую романтическую кофейню, но у меня под мышкой висел Экзи, которому для абсолютного счастья не хватало только закрытого помещения, полного еды, поэтому мы прошли насквозь несколько дворов и наконец выбрались к маленькому островку зелени с парой качелей посередине. Я отпустил пса, и тот зашуршал в траве, отыскивая какую-нибудь условно съедобную гадость.
— Может, дела ты и не закроешь, — начал я, усаживая мою даму на качели, — но о том, что на самом деле случилось с гобеленами, я тебе расскажу.
Я поцеловал ее в уголок удивленно распахнутого глаза. Анна моргнула и нетерпеливо потребовала, чтобы я не валял дурака и выкладывал все, что знаю.
— Давай лучше я расскажу тебе сказку, — предложил я.
— Да ну тебя, Шатов, с твоими сказками, лучше говори мне правду. Мы взрослые люди, в конце концов. Ты еще не насказочничался там, в подвале?
— А я вообще такое из себя Оле Лукойе, дикое, но симпатичное. Добрый фей. Я расскажу тебе сказку, взмахну волшебной палочкой, и тебе станет все ясно. Только сказку к делу не пришьешь, а доказательств у меня нет. Так что придется верить на слово.
Она согласилась верить. И я все рассказал ей. О том, как когда-то жил в Риммии удивительный мастер роанитовых гобеленов Эвадетто Суо. С мастером случилась беда — во время урагана, что часто бывают на побережье около полиса Йорн-Эвер, где обитал мастер, — его дом рухнул. Суо провел под обломками три дня, но чудом выжил, однако с тех пор его начали терзать ужасные головные боли. Настолько сильные, что он решил убить себя, чтобы прекратить мучения. Но смерть снова не пожелала забрать несчастного. Газеты и журналы на десятках планет кричали о его таланте, покровители музеев и коллекционеры дрались за каждый гобелен, и однажды пришедшая к Суо молоденькая журналистка сказала: «Ваши творения сделали вас бессмертным». Мастер бросил в нее куском роанита, девушка убежала, но ее слова запали в больную душу художника. Он решил убить свои полотна, если это заставит смерть считаться с ним.
Анна слушала меня, не проронив ни слова. По ее щекам текли слезы.
— Он каждый раз убивал себя так же, как уничтожал свой гобелен, — прошептала она. — Какой несчастный человек. Может, окажись рядом хороший специалист по расстройствам психики, его смогли бы спасти. Хорошая сказка, Фе. Жаль, что просто сказка.
— Обижаешь. — Я обнял мою королеву и вытер ладонью ее влажные щеки. — Я изготавливаю свои сказки только из отменной стопроцентной правды. Просто ее нельзя доказать. Я навещал Мэё в больнице после того, как он был ранен. Хотел удостовериться, что медики не закрыли его татуировку. Так мне и посчастливилось познакомиться с великим Эвадетто Суо из Риммии.
— И какой он? — спросила Анна завороженно.
— Старый заносчивый брюзга и большой засранец, — отмахнулся я. Приняв последнюю характеристику на свой счет, из травы вынырнул Экзи и бросился лизать мне руки.
— Может, мне удастся его допросить, — с горящими глазами предложила Анна, — мы снова прокрутим Гокхэ пленку, вытащим Мастера… Только как такое свидетельство оформить…
— Не надо, — попросил я, жалея, что придется разочаровать ее, — он ушел. И я обещал ему, что это будет дорога в одну сторону. К тому же моя мама не позволит тебе, даже ради меня, снова пустить суицидального преступника в тело ее драгоценного Мэё.
Я достал из кармана пачку, в которой оставалась только пара сигарет. Вытащил одну, закурил. Анна, выругавшись вполголоса, взяла вторую. Ее руки дрожали. Пустая пачка, скатившись по ее форменной юбке, упала в траву. Следом тотчас бросился Экзи и принялся яростно жевать, урча и молотя хвостом по стойке качели.

* * *

В качестве эпилога к этому дурацкому делу могу только добавить, что саломарская миссия до Земли так и не долетела. Показательный процесс над зловещими профессорами прошел без сучка без задоринки. Алчный до сенсаций народ получил свой кусок мяса с кровью. Естественно, Санек и его коллеги позаботились о том, чтобы в эту порцию не попало ничего лишнего, но то, что было с такой помпой выдано массе, смотрелось аппетитно и правдоподобно. Пресса бесновалась и ликовала. Михалыч рвал, метал и требовал, чтобы я немедленно взял себя в руки и начал бесноваться вместе с остальными. Я держал чеховскую паузу и бездействовал: пил кофе в библиотеке с дядей Брутей и мамой, потому что дядя Катя улетел обратно в Оксфорд; играл с Отто в бильярд, гулял в парке с Экзи; водил Анну в кино за то, что она водила меня в музеи; помог юному Гокхэ перебраться к нам в комнату для гостей, которую раньше занимал Николаос, поближе к заботливой Марте и восхитительной Саломее Ясоновне. На волне интереса к риммианским гобеленам маме удалось устроить выставку спасенных шедевров Суо, к которым все искусствоведы как один причислили гобелены Мэё. Он, правда, получил с этого свои дивиденды, потому что моя всесильная мать при помощи Анны уверила всех, что именно Мэё отреставрировал спасенные из огня работы Мастера. Гокхэ потом еще раз или два пробовал сам взяться за роанит, но материал, послушный воле великого и несчастного риммианца, под руками Мэё оставался мертв и бел как первый снег, и талантливый мальчик вернулся к своей скульптуре. Я забрел и на его выставку тоже.
Но вот чего я не делал все эти дни, так это ни под каким предлогом не читал журналов и газет и не смотрел телевизора. Зато, когда вся эта шумиха отгремела, в наступившей тишине жахнула моя статья. Жахнула так, что тиражи родной «Галактики слухов» взлетели до небес, Михалыч повесил у себя в кабинете мой портрет, а ребята из редакции своими руками сделали мне из канцелярских скрепок полуторакилограммовый орден. Естественно, я тоже не торопился открывать читателю всю правду о саломарском деле, однако почерк мастера порой очень хорошо скрывает прорехи в повествовании, а безупречный стиль перевешивает смысловые нестыковки. На всеобщем подъеме я выбил себе у шефа пятинедельный отпуск, чтобы с чувством выполненного долга заняться наконец внезапно и таинственно свалившейся на меня любовью.

Часть 3
Аффект бабочки

— Ну, вот и еще один… Еще один гроб, — прошептала Полина Родионовна, сгорбившись так, что брошка на вороте ее шерстяного коричневого платья лязгнула о кофейную чашку.
Мне не хотелось видеть тело. Мертвая пустая форма в ящике не имеет ничего общего с тем, кого ты любил. Некоторые именно за это считают меня циником и черствым мерзавцем. И, пожалуй, они не слишком ошибаются.
Но я не хотел видеть ее мертвой, после того как несколько часов назад мы смеялись и болтали о пустяках, как будто оба собираемся жить вечно.
Мне хотелось запомнить ее живой. Хотелось даже больше, чем выяснить, кто или что виновато в том, что ее больше нет. Но я должен был себя заставить. Не ради трупа, не ради мертвеца со смутно напоминающими ее чертами лица, а ради той прекрасной молодой женщины, которой она была вчера.
Я бегом поднялся наверх, чтобы переодеться.

* * *

— …мы со скорбными лицами выходим на крыльцо, и я со всем возможным тактом пытаюсь вежливо попрощаться… и вдруг замечаю: Юл сидит на корточках около аквариума и тычет пальцами в стекло прямо напротив физиономии здоровенной сторожевой рыбины… В общем, немая сцена. Магдола круглыми глазами смотрит на меня, потом на Юла, а я лихорадочно соображаю, выдать ли его за моего сумасшедшего младшего брата, которого я не могу оставить без присмотра даже на минуту, или просто откреститься от него, сесть в автомобиль и уехать…
Анна зажала рот кулачком, стараясь удержать новую волну смеха.
— Проблема заключалась в том, что это был его автомобиль…
Мне казалось, я мог бы часами болтать всякую чепуху, только бы она смеялась, только бы смотрела на меня такими вот глазами. Солнце отражалось в ее зрачках. Одна сторона моей личности, курируемая, по всей видимости, кем-то с белыми крыльями, откровенно любовалась ею. Вторая, заметно сдавшая позиции за последние недели, обозвала первую «сраным менестрелем» и замкнулась в угрюмом молчании.
Мне нравилось чувствовать себя влюбленным, как школьник. Хотя, стоит признаться, в школе я ни разу настолько не влюблялся.
Мы просто гуляли по городу. В Чигги было жарко и немного душно, но мне казалось, что я вернулся домой, а не прилетел на каникулы на чужую планету. Почему-то на Гриане, на восьмом материке моя продажная репортерская шкура чувствовала себя значительно лучше, чем в родном Питере, в милом дыму отечества. А от того, что мне, правдами и неправдами, удалось заманить на Гриану женщину, которую я люблю, встреча с планетой показалась еще более радостной и долгожданной.
От самого космопорта я волок Анну пешком по плавящемуся от жары коричневатому покрытию дороги. Мимо аккуратных домиков, обвитых внешними аквариумами, где плавали крупные большеглазые сторожевые рыбы. Мы как-то сразу решили первым делом заглянуть к Райсам, а уже потом, заручившись их помощью и поддержкой, поискать себе временное пристанище. Я вел мою богиню на улицу Фрегата, развлекая байками и тайком наслаждаясь ощущением беспардонного счастья. Я, Носферату Шатов, ощущал себя как свински счастливая носатая сволочь, и, возможно, должен был несколько стыдиться этого. Однако от природы бессовестная натура взяла верх. В конце концов, если судьба однажды протягивает тебе горсть леденцов и предлагает угощаться — какой смысл жеманиться и брать по одному. Ведь можно, оттянув карман, ссыпать туда всю пригоршню. Если уж старушка Фортуна полюбила меня таким как есть и радостно скалилась все мои тридцать два года во все свои сорок тысяч белоснежных акульих зубов, а мальчик Купидон подыгрывает мне не за перочинные ножички, я готов держать карман шире.
И самый драгоценный подарок подозрительно щедрой Судьбы шел сейчас со мной рядом, позвякивая брелоком на дорожной сумке и пытаясь кулачком запихнуть смех обратно за плотно сжатые розовые губы.
— Ну и… — протянула Анна, готовая снова рассмеяться любому моему слову.
— Ну и я хватаю парня за шкирку, запихиваю в авто и жду объяснений, и знаешь, что он мне отвечает?!
В уголках глаз моей любимой появились крошечные морщинки, а губы слегка изогнулись. Она смотрела на меня, словно американская домохозяйка на телевизионного комика, готовая расхохотаться до слез от одной только многозначительной, подготавливающей к очередной остроте паузы.
— Он мне отвечает: «Я ее допросил и получил кое-какую ценную информацию…» Представляешь мою физиономию?! Информацию! От рыбы!
Анна снова рассмеялась. И я, грешным делом, подумал, что, если Михалычу однажды все-таки надоест лицезреть в редакции мою глумливую рожу, я первым делом отправлюсь на телевидение и завербуюсь в какую-нибудь второсортную юмористическую канитель. Буду по воскресеньям развлекать с экрана детишек и их замученных мамаш. Если уж мои монологи пробрали такую железную деву, как Анна Берг, школьницы, библиотекарши и медицинские работники будут восторженно визжать от одного моего «Здравствуйте».
Анна смахнула слезинку из уголка глаза.
— Шатов, ты — что-то особенное! — Она глубоко вздохнула, чтобы унять смех и восстановить дыхание. — По-моему, я за всю жизнь столько не смеялась, как сегодня.
— Это потому, что ты была заколдована. Я тебя поцеловал, ты расколдовалась и стала такой смешливой, что, похоже, я могу сейчас показать тебе палец, и ты будешь просто кататься от хохота.
Я демонстративно поднял палец и пошевелил им в воздухе. Анна проследила глазами за моим фривольно извивающимся перстом и расхохоталась до слез и насыщенного клубничного румянца.
Это, пожалуй, немного задевало. Неужели Ферро Шатов настолько смешон, что красивая женщина может покатываться со смеху без особенного повода?
— Что и требовалось доказать, — ехидно заметил я. — Носферату Шатов, король невербального юмора.
— Да ладно тебе, Ферро. — Анна погладила меня по щеке и поцеловала. — Дело не в словах. Пожалуй, скорее в интонации, мимике. Мне кажется, я хохотала бы точно так же, если бы всю дорогу ты читал мне телефонный справочник.
— Если ты имеешь в виду местный телефонный справочник, то ты хохотала бы, даже если бы читала его сама про себя…
Мы повернули на знакомую дорогу. Дом Райсов по-прежнему был самым эффектным строением на улице Фрегата. По тому, насколько неброский аккуратный домик опутан сетью изысканных и сложных внешних аквариумов, можно было без труда догадаться о том, что их проектировала сама Магдола, поскольку заказать такое великолепие у мастера со стороны жителям улицы Фрегата было едва ли по карману.
— Нам вон в тот дом, где цветные трубки сходятся в купол.
Анна прищурилась, вглядываясь.
— А вот под этим кустом я прятался от Хлои при нашем первом и последнем свидании, — добавил я, многозначительно скривившись.
— Гадость, — не задумываясь, ответила Анна, отбивая подачу.
— Ты недолюбливаешь местную флору или Хлою? — не отставал я.
Следователь Берг быстро глянула на меня из-под полуприкрытых от яркого солнца век и с нескрываемой иронией ответила:
— Я долюбливаю тебя, поэтому просто ревную…
Она опять этого не сказала. Уже несколько недель я ежесекундно твержу ей, что безумно влюблен. И, как следствие, ни разу не слышал от нее слов, сколько-нибудь похожих на классическое «Я люблю тебя». Я полностью уверен в том, что она более чем неравнодушна к своей носатой карманной прессе. Но молчит или глумится надо мной фразочками вроде этой. «Долюбливаю…» Нет, все-таки женщины точно произошли не от обезьян, а от какого-нибудь более вредного и непременно симпатичного на вид животного.
Магдола стала еще одним подтверждением моей гипотезы. Она выбежала нам навстречу с радостными восклицаниями, тотчас отослала на задний двор андроида, который попытался преградить нам дорогу, и обрушила на обоих поток вопросов, на которые не удосуживалась услышать ответ. Не успел я представить ей Анну, как она бросилась к ней с объятиями, картаво приговаривая на изрядно покореженном русском:
— Вы прекрасно выглядите, дорогая. Наверное, это потому, что не успеваете есть и плохо спите, — и красноречиво указала глазами в мою сторону, а моя окончательно потерявшая совесть возлюбленная улыбнулась и, подтверждая догадки мадам Райс, едва заметно качнула головой. — А я, Носферату, как видите, выучилась немного болтать по-русски. Очень хочу наконец слетать в Петербург, посмотреть, как живет Хлоя, — и Магдола радостно похлопала меня по руке и поволокла в прихожую.
О женщины, безумие вам имя.
И все-таки я был дома. Наконец-то дома. Очень захотелось сразу позвонить Машке и Гретхен. Но, еще немного поразмыслив, пока Магдола хлопотала, накрывая чай, а Креб, Анна и новая бина Райсов — Линда, стараясь выглядеть непринужденно, говорили о погоде и политике на планетах Договора, решил, что не стоит торопить события. Это для меня восьмой материк — земля обетованная. А впервые оказавшейся в Чигги Анне, вполне возможно, понадобится вечер-другой, чтобы адаптироваться к новой обстановке, прежде чем на нее со столь же крепкими и жаркими объятиями, как приветствия Магдолы, бросятся лучшие подруги ее возлюбленного, с одной из которых к тому же его когда-то связывали отношения, далеко выходящие за рамки платонических.
Всего через пару часов мы оказались подхвачены Магдолой и с присущей ей энергией и жизнерадостностью увлечены в сторону нашего нового жилища. Креба я оставил наслаждаться новой игрушкой — свежайшим творением моего дяди Кати, Катона Ясоновича Шатова, и его оксфордской лаборатории — портативным переводчиком «Апостроф 1021S». Точно такой же висел сейчас за правым ухом у меня и у Анны. Название новой линии дядя Катя придумал сам. Однако чрезвычайно щедрая к нашей семейке в плане лингвистическом Судьба наделила моего дядюшку особой, дискретной фантазией, время от времени начисто пропадавшей с низменной целью наставить ему рога. Идея самому придумать название для новой модели переводчика пришлась именно на такой период охлаждения отношений с воображением, поэтому Катон Шатов, не мудрствуя лукаво, назвал переводчик «апострофом» за соответствующую форму. Новый «апостроф» поддерживал тысяча двадцать один язык (то есть тридцать шесть процентов известных науке языков Земли и стран Договора). Кребу я, как настоящий друг семьи, привез «апостроф», загруженный самыми последними версиями наиболее популярных на Гриане и Земле языков, и он, как неплохой лингвист, искренне наслаждался новинкой. Заигравшись, даже не вышел нас провожать, что для сверхучтивых и вежливых грианцев было подобно оскорблению. Однако я, неоднократно ездивший российским наземным общественным транспортом, знал толк в настоящих оскорблениях и простил ученому мужу свойственный всем ученым мужам, да и неученым тоже, всепоглощающий интерес к новому детищу технического прогресса. К тому же бестактность Креба с лихвой компенсировала Магдола, подарившая Анне новенький коммуникатор, заверив, что сотрудникам корпорации как раз выдали в «служебное пользование» новейшие «КОМы», усовершенствованные самой Марь. И «Креб все равно не пользуется этой устаревшей моделью». Причем оказалось, что «старье» выглядит лучше моего проверенного боевого коммуникатора, выигрывает в диагонали и… о, зависть!.. поддерживает в условиях чиггийской связи видеозвонки и даже межпланетный канал. Увидев это чудо в руках не подозревающей о ценности подарка Анны, я едва не допустил такой же бестактности, как Креб. Уж очень велик был соблазн подержать в руках новую игрушку. Анна не заметила моей заинтересованности коммуникатором, Магдола не подала виду. Линда, похоже, нам не слишком обрадовалась, хотя и пыталась старательно скрыть свое недоверие к землянам. Она оставила Креба развлекаться с переводчиком, но не стала нас провожать, а вызвала андроида и принялась шумно сгребать листву и сметать с коричневых дорожек желтую пыльцу. Андроид, которого Кребы назвали Августом, помогал ей. Он не только делал все за хозяйку, которая в сердцах слишком резко дернула шнур пылесоса для уличной пыльцы и едва не угробила несчастную машинку, но и, оглядываясь раз в тридцать секунд, сканировал местность.
Мне это показалось странным, но Магдола заверила меня, что Август — подарок Марь каждой семье работника корпорации и он делает по дому любую работу втрое лучше Креба, как и все ребята из линейки ААС-201. Я успокоился. «Аски» уже лет пять были признаны всеми домохозяйками планет Договора как лучшие помощники по дому и саду. Видимо, корпорация в последнее время здорово шла в гору, раз Марь выдала каждой семье по «асочке» за собственный счет.
— Линда хотела назвать его Юлием, — вскользь заметила Магдола, — но я не позволила. Юл хоть и андроид, но он мой зять. И я буду его защищать, даже если Линде это не нравится. Но вас не должно это смущать. Линда умная и добрая бищина, просто тяжело переживает, что у нее нет своих детей. Боюсь, она уже перенесла свою привязанность на Августа. Хорошо, что у нас сейчас нет средств заказать ему индивидуальную внешность, а то Линда уломала бы Креба сделать Августу новое лицо, чтобы ее электронное чадо не было похоже на соседских.
И правда, пока мы шли мимо домов, то здесь, то там в садах я замечал других Августов, помогавших своим хозяевам. Даже поглощенные работой, они бросали на нас быстрые взгляды.
— Добрый день, Витязь, — поздоровалась Магдола с андроидом, появившимся из низкой, заросшей жемчужным грианским вьюном и вполне земным хмелем калитки. — Ваша хозяйка у себя?
Молчаливый Витязь отошел в сторону, пропуская нас во двор, и тотчас исчез в глубине сада. Но я был уверен, что он все еще наблюдает за нами. Я подумал, что при случае стоит сказать Марь, что ее затея с андроидами не такая уж безобидная. Однако тотчас обругал себя за глупость. Бунта машин можно бояться лет в пять-шесть. В моем возрасте давно пора понять, что люди намного опаснее. Машины Марь в принципе неспособны восстать.
Я усилием воли перестал искать в сплетении ветвей силуэт Витязя. Из скромного особнячка, окруженного живописно заросшими клумбами, нам навстречу с внушительной грацией циркового бегемота появилась старушка — крупный, благородных очертаний божий одуванчик с гладко зачесанной круглой седой головой, пристальным недобрым взглядом и огромной брошью под подбородком.
— Разрешите представить вам мою большую подругу, Полину Родионовну Стерн, — проговорила Магдола, старательно выговаривая русские слова.
— Аполинарию Родионовну. — Саркастически улыбаясь одним уголком рта, старушка с неожиданной теплотой посмотрела на Магдолу. Видимо, это был какой-то особенный, давно заведенный ритуал, потому что сразу после этих слов Магда, видимо, расслабилась и оживилась. Похоже, что высокое соизволение называть ее Аполинарией служило знаком расположения старушки Стерн. И я мог поставить новый коммуникатор Анны на то, что именно бабушка Стерн учила Магдолу русскому.
— А это Анна и Носферату, большие друзья нашей семьи и Греты Эрн, которые, если вы не против, хотели бы погостить у вас несколько дней.
Старушка по-военному развернулась на каблуках и махнула рукой, приглашая следовать за ней.
— Грета… Грета — хорошая, привлекательная девушка, — пробормотала она, искоса поглядывая на Анну, — вы тоже привлекательная девушка.
Старушка взялась за ручку двери и повернулась ко мне:
— Как это тяжело, когда красивого мужчину окружает такое чрезмерное количество привлекательных девушек. Но я искренне надеюсь, что вы, несмотря ни на что, оцените мой живой ум, богатый жизненный опыт, редкостное чувство юмора и полнейшее отсутствие маразма, и это в восемьдесят с небольшим.
Старушка пристально глянула на меня, залихватски подмигнула дамам и скрылась в доме, оставив нас в прихожей, полной разноцветных тапок.
— Однако я старуха вредная, беспокойная, к тому же завистливая, — прокричала она из глубины дома. — Поэтому спать вы будете в разных комнатах…
Магда не удержалась, чуть слышно хихикнула, но тут же взяла себя в руки. Видимо, наша пожилая благодетельница за версту чуяла наглецов, способных отнестись к ней и ее чудачествам без должного почтения.
На маленькой кухне, вопреки моим ожиданиям, не оказалось ни вонючей мещанской герани, ни умильных фиалок в глазированных плошках, ни подушечек с котятами. Суровая аскеза. За исключением колоссального величественного кресла-качалки, долженствующего безошибочно указать, кто в доме хозяйка.
Бабуля восседала на высоком раскачивающемся троне во главе стола и жестом указала на скромные табуретки справа и слева от ее величества.
— Наливайте чай, не стесняйтесь, и не ждите, что вас обслужат.
Милое хамство хозяйки почему-то очень импонировало мне. Возможно, потому, что именно для меня и предназначалось. Старая кокетка откинулась в своем гигантском кресле.
— Я всегда пускаю на ночлег русских. И даже если бы вы пришли ко мне не в компании моей дорогой Магдолы, а сами по себе и сказали: «Полина Родионовна, мы из России», я бы непременно дала вам приют. Мои родители были русскими. Насколько возможно быть русскими в нашем веке. Естественно, по рыжей бороде моего деда можно предположить, что на каком-либо отдаленном генеалогическом суку и висел некогда кто-нибудь из богатуров или нойонов Чингисхана, однако я всегда считала себя русской. Мои родители покинули Ярославль, да и Землю вместе с ним, когда мне было три с половиной года. Сразу после окончания этой нелепой войны с Большой Нереидой они перебрались туда работать. С Нереиды наша семья отправилась на Гриану. И вот я здесь. Уже шестьдесят два года, восемь месяцев и шесть дней. И все это время мечтаю вернуться домой.
— В Россию? — удивленно переспросила Магдола. По всей видимости, за многие годы дружбы с почтенной мадам Стерн она ни разу не оставалась в ее доме в обществе землян, а следовательно, не слышала от нее ничего подобного. Но по эпической интонации повествовательницы было понятно, что свою историю Аполинария Родионовна рассказывала далеко не впервые.
— Вы даже не представляете, как изменилась Россия, — честно признался я, — и вряд ли действительно будете там дома…
— Так и мне уже не три с половиной. Пожалуй, я за это время изменилась значительно больше, чем Россия. Поверьте мне, Носферату… не знаю, как вас по батюшке…
— Александрович, — подсказал я.
— …Носферату Александрович, — повторила старушка, — уж больно имя у вас пикантное. «Не мертвый». Да, собственно, вы и на вид живее многих. Но с вашим именем без отчества никак нельзя. А уж за меня будьте покойны. Такие вредные старухи, как я, — вроде сорняков. Где ни брось, мгновенно корни пускают.
— А здесь, на Гриане, что ж не прижились? — вызывающе сказал я, наслаждаясь ее ироничной откровенностью. Пожалуй, будь наша бабуля действительно лет на пятьдесят помоложе, у Анны был бы серьезный повод для ревности. Как большой знаток женщин разной степени интеллектуальности, могу заявить со всей ответственностью: умная женщина — дар небес. И если на этой планете за шесть десятков лет не нашлось мужчины, который смог бы оценить драгоценность по имени Полина Стерн, на Гриане действительно не стоило бросать якорь.
Полина Родионовна пристально посмотрела мне в глаза, словно пытаясь проникнуть в мысли. Я улыбнулся одной из своих бронебойных улыбок, предназначенных для самой изысканной аудитории: девочек до пяти и бабушек после семидесяти, и наша хозяйка расслабилась и снова откинулась в кресле. Что позволило мне сделать утешительный вывод: путь к сердцу нашей уважаемой мадам Стерн мне хорошо известен. Наглость — второе счастье. И этим счастьем я был наделен более чем щедро.
Магдола и Анна пристально следили за дуэлью взглядов. И если в глазах Магдолы застыли удивление и тревога, то Анна искренне забавлялась, с трудом сдерживая улыбку.
— Вы знаете, Носферату Александрович, — философски продолжила Полина Родионовна, — есть такие строчки: «Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам…» Вот именно эти гробы и не дают мне покоя. Все, кто мне когда-либо был дорог, похоронены здесь, в Чигги. Здесь столько моих гробов, что я постоянно чувствую присутствие смерти. Здесь для меня протекает Стикс, и нет ничего удивительного, что мне хотелось бы оказаться от него подальше. Мысли, что тебя тоже вот-вот заколотят в такой же деревянный ящик, еще никого не делали жизнерадостнее и бодрее. Там на Земле меня не будет преследовать тень горы, сложенной из останков тех, кого я любила. Разве это не повод стремиться туда?!
Я кивнул, и она, загадочно улыбаясь, обернулась к Анне.
— Вы, Анечка, надеюсь, не будете против, если я стану называть вас по имени, а заодно и попрошу: убедите вашего рыцаря отвезти меня в Россию. Уверена, вы мне не откажете, а он вам. Честно говоря, Дон Кихот, который, по моему разумению, должен был появиться и спасти меня от волосатых лап времени и одиночества, давно уже вместе со своим верным Росинантом пылится среди экспонатов какого-нибудь анатомического театра. Так что, за неимением собственного Дон Кихота, жажду одолжить вашего Дон Хуана.
— О, — едва сдерживая смех, проговорила Анна, — если вы прилетите на Землю в компании Носферату Шатова, ваша репутация будет безнадежно испорчена.
— Тогда я беру вас к себе в дуэньи, — парировал божий одуванчик. — Хотя, надо признаться, вы для этого несколько моложавы.
И бабушка Стерн, а за ней и Анна весело расхохотались.
Полина Родионовна еще долго болтала в том же духе, изредка жестом вынуждая нас доливать себе чай. Она покоряла наши с Анной сердца с быстротой хорошей книги. Моя возлюбленная готова была весь вечер проторчать на кухне, слушая возлежавшую в своем доисторическом кресле квартирную хозяйку, которая неторопливым сдержанным голосом миссис Хадсон с неизменным остроумием травила байки.
Но у меня имелись другие планы. Это был наш отпуск, наш вечер и мое любимое место во вселенной, которое я хотел показать любимой женщине. А значит, любимой женщине придется подчиниться.
Я и без того пошел навстречу некоторым дамским капризам и позволил Магдоле зайти в пять и украсть у меня Анну на целых два часа. Мол, ах-ах, как же дорогая Аннет не взяла с собой никакой нарядной одежды?! Ей необходимо приобрести достойный грианский гардероб…
Я злился. Магдола щебетала. Анна с улыбкой смотрела на меня и явно наслаждалась тем, что я не могу отказать. Поверьте, порой я веду себя странновато и даже непредсказуемо, но я никогда не был и вряд ли стану дураком. А даже человек среднего интеллектуального уровня понял бы, что Магдоле не терпится не приодеть мою прекрасную леди, а хорошенько выспросить у нее подробности наших отношений. Однако, завлекая Анну живописными картинами чиггийских модных магазинов, Магдола настолько увлеклась сама, что совершенно утратила интерес к чему-либо кроме одежды, косметики, сумочек, туфель и прочих дорогих сердцу дамы вещей. Я почувствовал, что опасность миновала, и не стал напрашиваться с ними, тем более что через пару часов начиналось мое время.
Никто не посмеет обвинить Носферату Шатова в том, что он не умеет ждать…
Я заверил дам, что ни в коем случае не стану им мешать, и — конечно же исключительно для того, чтобы скрасить часы одиночества, а не поиграть с новеньким гаджетом, — выпросил у Анны ее новый коммуникатор, отдав взамен свой, попроще, предварительно убедившись, что не оставил на нем компрометирующих фотографий.
Женщины скрылись за углом. Последнее, что я увидел, был русый завиток, подрагивавший на шее Анны каждый раз, когда она кивала решительней обычного. Моя возлюбленная, как простая смертная, болтала об одежде. Магдола вторила ей, рисуя в воздухе какие-то замысловатые фигуры. По моему скромному разумению, нет в природе существа совершеннее и прекраснее, чем женщина. И нет существа уязвимей, чем она же, поглощенная выбором и покупкой нового платья. Мне всегда казалось немного стыдным подглядывать за женщиной в такие моменты, когда пестрая гряда новинок от-кутюр заставляет ее на мгновение опустить лакированное забрало внешнего спокойствия и благополучия. Достаточно заглянуть ей в лицо, когда она склонилась над прилавком или каталогом, чтобы увидеть как на ладони весь ее внутренний мир, все ее страшные тайны и тайные страхи. И на какой-то момент, глядя на этот завиток, змеем-искусителем извивающийся на шее Анны, я почувствовал непреодолимое желание на несколько секунд стать невидимым и сунуть свой любопытный мужской нос между вешалок с платьями прямо ей в душу, туда, куда она никак не желала меня впустить.
Отогнав эту мысль, я развернулся, закурил и отправился в противоположную запретному желанию сторону. Захотелось немного посидеть в тишине, не спеша поглощая хорошую пищу. По-моему, в последний раз я делал это лет тридцать с небольшим назад, в тот трагический день, когда мама объявила, что с завтрашнего дня я буду ходить в детский сад. А еще — не терпелось в свое удовольствие покопаться в настройках коммуникатора.
Ностальгический порыв привел меня в «Глубинный грот» (как я несколько неточно, но любя переводил название этого ультрамодного, но спокойного и гостеприимного ресторанчика). При дневном свете он не переливался как рождественская елка, от чего выглядел совсем по-домашнему. Скаты, ночью обычно перекатывавшиеся у самых дверей, сгрудились в углах под арками водорослей в поисках тени. Я решил наслаждаться отпускным ничегонеделанием и не торопился войти в ресторан. Прошелся вдоль стены, остановился около утомленных полуднем морских чудищ и принялся разглядывать их сонные недовольные физиономии. В этот момент я краем глаза заметил, скорее, даже почувствовал, что кто-то машет мне из темной глубины ресторана сквозь занавешенную декоративными перламутровыми водорослями стену. Я помахал в ответ и поспешил войти внутрь.
Мои глаза еще не успели привыкнуть к полумраку, как справа раздался звонкий насмешливый окрик:
— Носферату, отрада грианских женщин! Приди в мои объятья, старый развратник!
И переливающаяся стразами Гретхен бросилась мне на шею, преувеличенно звонко чмокнув в нос.
Я, естественно, крепко по-братски обнял ее и поцеловал так чопорно и целомудренно, что одного этого было достаточно для далеко идущих выводов. И Грета их сделала.
— Ферро! — завопила она, легко подталкивая меня к своему столику, на белоснежной плоскости которого красовалась одинокая тарелка с какой-то обильно украшенной салатными листьями диетической ерундой. — Я чувствую грандиозные перемены! Только не говори мне, что встретил женщину своей мечты…
Я не собирался сдаваться сразу, поэтому двинулся в контратаку:
— Откуда такие мысли, моя сирена? Или, как говорят французы, кто о чем, а голодный о лягушке…
Гретхен раскололась мгновенно. Она была из тех женщин, для которых вопрос «Что нового?» эффективнее испанского сапожка.
— А ты думал, мой дорогой, что я буду, как Чио-Чио-Сан, ждать тебя до самой пенсии, каждый день ходить в космопорт встречать рейсы с Земли?! Поскольку при нашей последней встрече ты был трагически влюблен в невесту своего боевого товарища, я тоже решила развернуть полномасштабную войну на личном фронте, и не безрезультатно. Поверь мне, Ферро, ничто так не утешает женщину, посвятившую жизнь науке, как тот факт, что ей не придется лет через пять выращивать себе мужика из пробирки.
Гретхен состроила гримасу и для выразительности пошевелила в воздухе пальцами. Я взял ее за руку и поцеловал самые основания покрытых блестящим лаком ногтей.
— Грета, только не говори мне, что и тебя не миновал комплекс неполноценности. Я надеюсь, что твой избранник — человек достойный, честный, выносливый… — (она хихикнула и закрыла ладошкой рот), — и не выращен в твоей собственной лаборатории? И ты, конечно же, не станешь жеманничать и делать из ваших отношений страшную тайну. В конце концов, ну чем ты можешь меня удивить?!
Я прекрасно знал, что госпожа академик обожает, когда я бестактно намекаю на наши прежние отношения. По ее собственным словам, от этого она чувствовала себя особенно привлекательной, и я решил по старой дружбе доставить ей это маленькое удовольствие, за которое был немедленно вознагражден.
— Ты, конечно, самый проницательный мужчина во вселенной, однако — жеманничать я все-таки буду, — сказала Гретхен, преувеличенно театральным жестом прикрывая лоб и широко распахнув большие темные глаза. — Извини, Фе, по-честному, боюсь сглазить. Он, конечно, не такой постельно одаренный, как некоторые…
Я стыдливо потупился, стараясь придать лицу максимально ангельское выражение, но, видимо, не слишком успешно, потому как Грета после паузы со смехом добавила:
— …хитрые физиономии. Но в остальном, я бы даже сказала, в общем и целом — он лучший человек из всех, с кем я когда-либо встречалась в жизни. И я не хочу упустить этот шанс на, как ты любишь выражаться, «простое женское счастье». Короче, он — единственный человек в мире, для которого я готова варить суп…
— Однако, как я вижу, даже ради него ты не готова перестать покупать эти сорочьи наряды…
Гретхен по-цыгански тряхнула плечами, и по ее кофточке прошла волна сияния и искр. Мы рассмеялись, и я почувствовал себя совсем как дома. На этой планете у меня были друзья. Такие, как Райсы, Гретхен, Марь… Такие друзья, с которыми необязательно ежедневно перезваниваться, отчитываясь о новостях, зато можно не выбирать слова, быть бестактным, неприличным, да каким угодно. В отношениях с ними главное, чтобы они где-то были. Можно не видеться годами, а просто знать, что, когда станет совсем паршиво, достаточно будет позвать, и они окажутся рядом. Гретхен похлопала меня по руке.
— Теперь твоя очередь, Казанова Питерский. — Она подперла ладонью щеку, приготовившись слушать. — Рассказывай, сколько колото-резаных ран нанес тебе Амур в этот раз?
— Одну, но, похоже, фатальную, — кокетничая, с горестным выражением ответил я. — Так что я тоже ничего рассказывать не буду. Я завтра приведу ее к тебе, и ты сама все увидишь.
Гретхен снова захохотала:
— Шатов, ты все-таки неповторим и таким останешься. Тебе что, больше не к кому было привести на смотрины женщину своей мечты, и ты решил начать с бывшей любовницы?! Ты меня просто убиваешь!
Чтобы однозначно выразить, что у нее нет слов, Гретхен подцепила с тарелки на вилку какую-то гадость и отправила в рот. Я с опаской проводил взглядом эту неэстетичного вида еду, пока она не скрылась за коралловыми губами Гретхен, которые моя подруга тотчас же облизнула, как всегда — неповторимо соблазнительно. И с гордостью должен заметить, что эту проверку я прошел на пять с плюсом. Конечно, в мою грешную голову мгновенно закрались мысли самые что ни на есть низменные, я бы даже сказал, похотливые, но вместе с их шумным роем с самого дна подсознания явился образ одной-единственной женщины, которая, скорее всего, в этот момент золотой рыбкой резвилась в пучине шопинга.
Мне снова резко захотелось рассказать Гретхен о том, насколько нынешний Ферро Шатов отличается от прежнего, которого она отпаивала коньяком после свадьбы Юлия и Хлои. И я, пожалуй, рассказал бы, если бы сам до конца разобрался в том, что со мной сделала моя Донна Анна. Я мог лишь чувствовать, интуитивно догадываться, что Дон Жуан по сравнению со мной отделался легким испугом.
— Ладно, Ромео, выходи из спячки. Ты и так уже неприлично замечтался, а я все еще тут. — Гретхен с легкой обидой отложила вилку. — Судя по выражению твоего лица, это просто не женщина, а я не знаю что… Ангел в бюстгальтере.
Пленительная госпожа Эрн наморщила лоб, перебирая в уме свои важнейшие планы, в список которых предстояло втиснуть сомнительное, по ее мнению, знакомство с леди Совершенство.
— Так и быть, приводи, — наконец решительно заявила она, и я готов был отдать последний зуб мудрости за то, что в этот момент она точно ревновала. — Но не сегодня. Завтра, часиков в восемь. В смысле — в двадцать. Познакомимся парами, но если кто-то кинется на кого-то с кулаками — я за это ответственности не несу…
— Да ладно, Грет, перестань злиться. Мне действительно важно, чтобы ты ее увидела. — Я старался говорить как можно более примирительно и нежно, Гретхен улыбнулась и снова принялась гонять по тарелке остатки своего завтрака. — Она много значит для меня. А ты и Марь — мои самые близкие друзья, причем не только на этой планете… Ты же знаешь, я лечу сюда, на восьмой материк, как в Эдем. Я здесь дома. Мне все здесь дорого. И я на самом деле хотел бы, чтобы и она все это полюбила. Грет, ну в конце концов, ну ладят же как-то жены в гаремах…
Я знал, что такая шутка в ее вкусе. Гретхен громко расхохоталась.
— Носферату, ты прелесть. Язык твой без костей… Ну ладно еще я. Пожалуй, мне подошли бы широкие шифоновые штанишки и топ с монетками. Я бы даже неплохо смотрелась среди персидских ковров в компании со здоровенным золоченым кальяном. Но вот Марь. Как только пытаюсь представить, меня в дрожь бросает. Боюсь, от нее ты вряд ли дождешься одобрения. Машка, по-моему, до сих пор к тебе неравнодушна…
— Кстати о Махе, как она? Все так же: Железная леди всея материка, амазонка вольного города Чигги? И весь здешний народ по команде своей Снежной королевы радостно складывает в промышленных масштабах из льдинок слово «вечность»?
Гретхен пожала плечами:
— В принципе, все так и есть. И льдинки эти по-прежнему приносят реальные деньги. Только с Машкой явно что-то не то. Словно сама не своя. Я пыталась с ней поговорить — молчит, как героическая пионерка трехвековой давности. Да, по правде сказать, с тех пор, как у меня появился постоянный мужчина, наша дружба с Марь дала трещину, причем такую, что вряд ли запломбируешь. Теперь мы просто компаньоны. Она тащит на себе административную работу, а я по лабораториям слоняюсь. Так что, Ферро, твоя идея с наложницами вряд ли выгорит.
Госпожа Эрн старалась казаться веселой, но затронутая мной струна зазвенела как-то безрадостно, тревожно и фальшиво. Я почувствовал в голосе Гретхен странное беспокойство, естественно, мгновенно забеспокоился сам и решил, что если не сегодня, то завтра точно навещу Марь.
— Да ладно, проехали, — спохватилась Грета. — Машка мне башку оторвет за то, что я посмела бросить тень на ее царственную особу. Ты же знаешь, она у нас титан. Я бы даже сказала, тот самый Атлант, который держит небо над Чигги. Она сама решает свои проблемы, и не дай боже кому-то приспичит ей помогать, а тем более жалеть — съест. А я не хочу, чтобы тебя в расцвете лет постигла эта страшная участь…
Мы снова засмеялись, и на душе стало легче.
— Эх, Ферро, если бы ты только знал, какой сюрприз я Машке приготовила! — воскликнула Грета неожиданно. — Разработочка, пальчики оближешь. И польза человечеству, и деньжат срубить можно будет без проблем. Тебе даже мозги засорять не буду, во-первых, без обид, с твоим убогим высшим гуманитарным тебе ни в жизнь не понять, а во-вторых, производственная тайна. Откуда я знаю, может, Машка черновики полистает и решит на мою идейку гриф «секретно» повесить, а я уже тебе разболтала. Вообще, обо всем проекте в полном масштабе я сейчас одна знаю. На мою задумочку шесть лабораторий пашут, но как это все будет в целом — только тут.
Грета постучала себя по правому виску.
— Все думаю, рассказать Марь сейчас или после итоговых испытаний. Знаешь, хочется все-таки, чтобы она как-то ожила, порадовалась. Да и… проблемы кое-какие можно было бы решить… Но только собираюсь сказать, смотрю на нее и вижу: не слышит. И не понимает. Ей сейчас вообще не до меня. Хотя ты же знаешь, что для меня радостную новость в себе таскать — смерти подобно. Радостью надо делиться, тогда ее будет только больше. Вот, тебе сказала в общих чертах, и то как-то веселее. Все-таки жаль, что ты, Фе, даже разбивалки для яиц изобрести не в состоянии. Мы бы с тобой шикарно сработались…
— Да куда уж нам, городским, до вас, деревенских, — копируя ее мечтательную интонацию, заметил я.
— Да ладно, Ферро, — оживилась Гретхен, словно в мои слова, кроме иронии, помимо моей воли закралась какая-то позитивная идея и она ухватилась за нее обеими руками. — Бросай свою газетенку, бери мадам под мышку и переезжай на восьмой материк. Я тебя в тот же день беру начальником цеха сборки андроидов первого типа, а твою подругу устроим к тебе секретаршей. Не работа — смех. В них практически одна механика, цех полностью автоматизирован. В подчинении восемь обходчиков, две технички и бабка-вахтерша.
— Да ты что?! — театрально воскликнул я, прижимая ладони к щекам. — Даже бабка!!! И все это богатство мне одному?!
Я сам не выдержал и заржал, уткнувшись носом в ладони. Гретхен непонимающе посмотрела на меня. Видимо, в ее голове уже отчетливо вырисовывались картины моего светлого будущего на заводах Чигги. Продолжая смеяться, я все-таки не мог удержаться от вопроса:
— Грет, ну, я понимаю, обходчики. Ну, технички. Но бабка?! У вас же на вахте система мощнее, чем на Земле у наших в Минобороны…
Гретхен покрутила наманикюренным пальцем у виска:
— Ну что ты ржешь?! Бабка как бабка. Марь, между прочим, лично нанимала, а она, как ты знаешь, не ошибается. Аппаратура что фиксирует? Картинку, движение, тепло… ну и так далее. А бабулька — телепат экстра-класса. Через нее ни одной мысли не пронесешь. Ясновидящая. Она у нас официально за этим цехом числится. Но через эту бабку и еще одну, за цехом донорского клонирования значится, каждый грианский андроид проходит. Ты думаешь, кто эволюционный скачок в партии Неро заметил, после чего мы с Марь SAMSUM-линию пустили?
— Да ладно, Грета, это же бред… Чтобы я работал на Машку. Или на тебя. Нет, ни в жизнь. Тем более ты же знаешь, я не ищу халявного места. Мне от безделья скучно, стыдно людям в глаза смотреть. А в «Галактике слухов» я при деле, причем при интересном, да и Михалыч в тонусе держит… Короче, выкинь из головы.
К столику подплыла спокойная, как камбала, официантка-бищина (свойственную третьему грианскому полу пышнотелость подчеркивал голубой, вышитый осьминогами и повязанный высоко под грудью передник) и обратилась ко мне по-чиггийски, а затем по-французски с набором дежурных приветствий и вопросов. Я не стал иронизировать над ее медлительностью. На Гриане из всех планет Договора традиционно самый неторопливый сервис. Причем Чигги здорово уступает «старшим» материкам. Про некоторые государства первого материка шутят, что там еда тухнет, пока повар готовит, и распадается, пока официант несет ее к столику, но клиенту все равно — он умирает от голода еще на стадии заказа.
Чтобы не последовать стопами анекдотического посетителя, я хотел взять из пухлых ручек меню, но Гретхен перехватила его и затрещала:
— Две порции дежурного, повторите вот этот салат, порцию котлет по-чиггийски, он любит, и бутылочку вот этого красного. — Она ткнула пальцем в карту вин, после чего повернулась ко мне и угрожающе произнесла: — А ты не смей заказывать. Потому что за восемь минут ты не только съесть не успеешь, еще даже порции в глаза не увидишь. А через восемь минут духу твоего поблизости быть не должно. Нужно же мне его как-то подготовить к знакомству с такой легендарной личностью, как Носферату Шатов. Скажу честно, он ревнив как Отелло, так что в случае чего моя смерть будет на твоей совести. А если ты очень голоден, я отдам тебе мой салат…
Грета всегда помнила заповедь Штирлица: запоминается последняя фраза. Поэтому я не стал воевать с ней по поводу ее бестактности, а просто искренне отказался от щедро предложенного сомнительного лакомства и попросил позволения использовать свои восемь минут для нормальной дружеской беседы, которая совершенно невозможна в случае, если тебе постоянно напоминают, что пора убираться. Она согласилась, и оставшееся время мы болтали о пустяках, изредка вспоминая старое и осторожно намекая на планы в грядущем.
В конце концов Гретхен постучала по золотым наручным часикам, поцеловала меня в щеку, попросила сразу выкинуть из головы все, что она рассказывала о производстве, ее новой разработке и бабке-телепатке, и я покинул ресторанчик с легким радостным сердцем и непрерывно стонущим от голода желудком.
Я справился с любопытством и желанием подкараулить у дверей Гретиного бойфренда. Коммуникатор в кармане бравурно грянул «Марсельезу». Машка. Грешным делом подумалось, что стоило оставить в коме незасвеченную новенькую карту, а не переставлять туда свою, но на старой еще оставалось прилично кредитов. Хотя — если Машка хочет отыскать кого-то в пределах Чигги, хоть свинцом обернись, — засечет.
— Ну, выкладывай, Шатов. Кто она? — не дожидаясь моего «алло», быстро проговорила Марь. Голос у Снежной королевы был резкий и усталый.
— Кто? — От такого натиска я несколько опешил, но, быстро сориентировавшись, решил, что хорошая мина никогда не повредит. Особенно если Машка опять решила без мыла интегрироваться в мою личную жизнь. — Мари, у тебя какие-то проблемы? Ты нездорова?
— Кто эта мадам, с которой ты прилетел?!. — отозвалась Машка нетерпеливо.
Я усмехнулся. Марь Ванна была в своем репертуаре. В маленькой империи «Нако» Маша Иванова контролировала каждый чих, и стоило мне забыть, как железная Марь напоминала об этом одной из подобных не особенно тактичных выходок.
Похоже, созданная мной пауза показалась Машке слишком длинной.
— Ферро, не надо играть в незнакомку. На этом материке от меня тайн не существует. Ты же знаешь, что списки прибывших первым делом идут куда?..
— На стол дорогому товарищу Марь! — бравым голосом отрапортовал я, надеясь смягчить ее гнев. Машкин тон стал ироничным.
— Молодец. Вымпел за усердие. Так вот. Получаю я списки и вижу: Шатов Н. плюс один. «Плюс один» означает, что Ферро Шатов везет с собой женщину и интересничает. Ладно, Фе, я заинтригована. Пора вскрываться. Кто она? Ради кого ты лишил последней надежды старушку Марь?
— Ее зовут Анна, — сказал я, и в моем голосе отчетливо прозвучало что-то такое, чего я никак не собирался сообщать Машке. Во всяком случае, пока…
Трубка взвизгнула и расхохоталась:
— Шатов! Шатов, я ждала этого момента шестнадцать лет. Ты втрескался! — В трубке вновь послышался ведьминский смех.
— Маш, ты же взрослая женщина, а выражаешься… В общем, мне бы не хотелось обсуждать мои сердечные дела и выслушивать твои комментарии по коммуникатору. Как насчет посидеть-поговорить? Я вас познакомлю…
Трубка замолчала. Я услышал, как в ушах колотится мое собственное сердце. Мне хотелось, чтобы Марь сказала «да».
— Ладно, — нехотя пробормотала Машка. — Только ответь мне на один вопрос. На этот раз твое «на всю жизнь» надолго?
— На всю жизнь…
— И ты приведешь свою Анхен в пасть льва, человек с лицом Жана Кокто и душой Мефистофеля? Ты хочешь познакомить ее со мной и… с Гретой?! Всё к ее ногам, даже дружбу?! — Моя старушка Маха была так удивлена, что забыла придать голосу нейтральную ироничную окраску. Вопрос вышел каким-то до неприличия интимным. И я очередной раз подумал, что все-таки как был, так и остался слепоглухонемым дураком, который за почти двадцать лет так и не увидел за ее циничной бравадой надежду на то, что я никогда не встречу женщину лучше моей соседки по парте Машки Ивановой. Я встретил. И отступать было поздно и глупо. Доктор сказал «в морг», значит, в морг.
— Я хотел бы, чтобы три самых дорогих для меня на этой планете человека встретились и стали друзьями.
— Н-да, — протянула Машка, словно задумавшись.
Но через секунду она уже была самой собой, железной Марь.
— Ладно, вскрытие завтра в восемь. Тело с тебя. С Гретой я договорюсь.
— Маш, — начал я сердито, но Марь пробормотала: «Извини, Ферро, корпоративная линия, первая ступень. Работа прежде всего. Перезвоню» — и отключилась.
Мне почему-то показалось, соврала.
Я почувствовал непреодолимое желание позвонить Анне. Но передумал, решив, что не стоит отвлекать ее в столь важный момент, сунул ком в карман и отправился в ближайшую забегаловку, чтобы заткнуть фастфудом ворчащую пасть желудка.
Взялся за ручку двери волшебного местного салунообразного погребка, но в то же самое мгновение отпрыгнул в сторону, отдернув руку. Чутье снова не подвело меня, и из дверей вылетела высокая блондинка с блеклыми синими глазами и молниеносным жестом остановила такси. Она двигалась быстро, но на удивление спокойно. Именно это удивление и заставило меня засмотреться вслед удаляющейся машине, поэтому вывернувший из-за угла высокий, квадратный от спортивного прилежания парень едва не сбил меня с ног. Но я всегда гордился тем, что крепко стою на своих двоих. Естественно, готов, для пользы дела и с уверенностью в результате, изредка красиво поваляться в пыли у ног хорошенькой женщины. Однако это не означает, что я опущусь на колени при столкновении с препятствием, даже если это препятствие в категории от 90 до 120 мышцекилограмм.
Парень посмотрел на меня с игривостью двухгодовалого бычка, нашедшего пустое жестяное ведро. Я мысленно представил, как меня с грохотом катают по забетонированной площадке перед салуном, и попытался сконцентрировать в область кулаков сакральное знание смертоносной борьбы баритсу, столь великолепно воспетой Артуром Конаном Дойлом. Борьбы, которой, в общем-то, как бы и нет, но если очень разозлиться, испугаться и поднапрячься, то вполне может появиться.
Однако мне не суждено было стать родоначальником грианской школы баритсу. Парень уже по-боксерски тряхнул бритой головой, но из-за того же угла появились трое его спутников, один из которых успел схватить задиру за плечо.
— Пань, было ж говорено, не драться, — наставительно проговорил он по-французски с отчетливым малоросским выговором.
— На людей бросается, — с кокетливой небрежностью заявил по-русски квадратный Паня, не спуская с меня глаз. Малоросс перевел на меня взгляд, и в нем на мгновение забрезжило узнавание, а затем и радость.
— Да ты что, Паня! — возопил он, тоже переходя на русский, и мой переводчик за ухом мгновенно замолк, предоставляя мозгу отдуваться самостоятельно. — Это ж Носферату Александрович. Его шеф в консультанты звал, когда мы профессоров брали. С тебя тогда еще из получки за андроида десять процентов вычли. Ну, за то, что ты его к Штоффе послал. А он там самоликвидировался, да так рвануло, что чуть ценного ученого не угробило…
Ребята заржали, а Паня угрюмо отвел глаза и посмотрел себе под ноги. Меня подхватили и внесли в забегаловку. Из-за углового столика поднялся Санек и протянул ко мне огромные ручищи:
— Шатов! А вы какими судьбами в Чигги? А Анечка Моисеевна с вами, я надеюсь? Говорили, у вас сотрудничество полным ходом…
Санек подмигнул мне, я кивнул, а ребята быстро рассредоточились за столом и оперативно заказали по пинте. Худая, слишком изящная для такого маленького и простенького бара официантка, видимо, биологическая землянка, убрала со столика полупустую тарелку с зеленой диетической дрянью и круглый бокал и потянулась к тарелке, стоящей перед Саньком, но он жестом остановил ее и попросил повторить.
— Ферро Александрович. Не ожидал вас увидеть, чес-слово, не ожидал. Как все-таки тесен мир. Уже и Земли-то в иллюминаторе не видно, а встретились… Пес знает где, на краю вселенной, в каком-то занюханном баре…
Без формы и уставного выражения на лице Санек выглядел на тридцать с крошечным хвостиком, но почему-то мне совершенно не хотелось называть его по имени. Возможно, потому, что я был совершенно уверен — Александром он никогда не был. А Саньком нарекла его не мама, а усатый краснолицый дядя с живописным каскадом подбородков, стекающих на увешанную наградами грудь, и такими погонами, от одного вида которых у простого смертного волосы любой длины должны были вставать по стойке «смирно». Саньку могло на деле оказаться как двадцать восемь, так и пятьдесят один, но сейчас он выглядел моим ровесником, был весел, доброжелателен, окружен друзьями и в неформальной обстановке распрощался наконец со своим прапорщицким лексиконом. Через пару минут я почувствовал к нему и его ребятам некоторое расположение и даже расслабился. В конце концов, вместо того, чтобы получить по моим распрекрасным мордасам, я разжился неплохой компанией, в которой можно было без особенных проблем пропустить стаканчик-другой, а то и третий. Если уж моей возлюбленной возжаждалось разжиться умопомрачительными грианскими шмотками, а подругам необходимы сутки на то, чтобы свыкнуться с мыслью, что у меня теперь есть эта самая возлюбленная, то я могу себе позволить немного отдохнуть.
— Носферату Александрович, вы, если не секрет, тут по служебным или по личным? — Санек поднял белесые брови и жизнерадостно улыбнулся.
— На заслуженном отдыхе, — в тон ему ответил я, — почиваю на лаврах нашего с вами дела.
— Ну вот и я вроде того… Вывез парней, так сказать, на картошку. Матери второй год обещаюсь внешний аквариум установить, вот и договорились, — отозвался Санек, и мне почему-то показалось, что на мгновение выражение его глаз немного не соответствовало веселому и открытому лицу. Но я всегда придерживался закона: садишься с человеком за чарку — выпивай до дна с верой, что вино не отравлено. А не веришь — не садись. Санек и его команда вели себя как друзья, а значит, следовало засунуть свою журналистскую подозрительность поглубже в бессознательное и просто наслаждаться хорошей компанией. Это был тот случай, когда проявлять излишнюю бдительность не только неприлично, но и не особенно нужно мне самому.
Поэтому я решил принять на веру, что у Санька есть мать, которой до зарезу понадобился внешний аквариум.
— Она меня постоянно пилит. Мол, ты начальник. У тебя люди в подчинении. Вот и проявил бы волю к власти, привел подчиненных матери пособить, — продолжал Санек. — Ну, я ребятам клич кинул, согласились.
— Попробуй не согласись, — весело подмигивая начальнику, загоготал Паня, — в бараний рог согнет и скажет, что так и было.
Ребята рассмеялись. Похоже, шеф дал отмашку на неформальное общение, и парни старались как могли. Санек, едва сдерживая улыбку, почесал указательным пальцем щеку и продолжил:
— У меня мать на первом материке живет. В Докраве, в семнадцатом районе. А первый материк рейсы с Земли второй месяц не пускает. Бюрократы фиговы… Приходится через Чигги лететь. У Марь Ванны всегда рейсы в Россию есть. Да только наши там тоже… Представляешь, они же все наше инкогнито блюдут, мать их. Туда нас по одним документам отправили, а обратно летим — половина бумаг на другие имена приходит. Зарапортовались. Вот, третий день торчим, ждем, когда наши расейские власти бардак разгребут и нормальные ксивы подгонят. Этим троим счастливчикам через час на космолет… — Санек указал кивком на парней, унявших возле бара боевой пыл квадратного Пани. — А нам с Паньком еще долго на солнышке лежать. Мы очень гордые птицы, пока там одна столица другую не пнет, нам никак не полететь…
Я, как полагается по этикету, сочувственно пожал плечами и покачал головой на манер гоголевской Коробочки. Откровенность представителей спецслужб всегда настораживала меня настолько, что в подобных случаях я предавался редкому и ценному для меня занятию — молчал. Санек внимательно посмотрел мне в глаза и, словно прочитав мысли, добавил:
— Вам ведь наверняка кажется странным, что я здесь с вами так разоткровенничался, да еще при ребятах?! — Вместо ответа я как можно более выразительно поднял брови. — Ну, так мы тут все свои. А свои — это те, кто хорошо знает, где помолиться, а где так постоять. Я, например, прекрасно осведомлен, что вы безошибочно отличаете информацию, которую можно доверить широким массам, от информации, какую не стоит выпускать дальше собственной черепной коробки. А вы знаете, что бывает с теми, кто этой разницы не чувствует. Так что, как говорится, «если ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь», то зачем нам друг перед другом комедию ломать. Так что, — Санек похлопал меня по плечу, — если понадобится карманная армия, то мы с Паней тут еще дня два проторчим, а то и три. Друг на друга уже смотреть противно, так что выручайте, Шатов. Вы и Анна Моисеевна — наша последняя надежда на то, чтобы сносно провести время. А я, между прочим, неплохо смешиваю коктейли. Ребята подтвердят.
Парни согласно кивнули.
И я, властью, данной мне обстоятельствами, решил: пьянству — быть!

* * *

Не могу поручиться за все остальное, но насчет коктейлей Санек не солгал. Когда глубоко за полночь Аполинария Родионовна распахнула перед нами дверь, Анна уже не пыталась поднять голову и покорно висела у меня на плече с врожденной грацией мешка картошки. Я совершенно не чувствовал себя пьяным. Единственным, что говорило об обратном, было всепоглощающее и стойкое ощущение необъятного вселенского счастья. Оно исходило не изнутри, а откуда-то сбоку, где я ключицей чувствовал биение Анниного сердца.
Старушка поцокала языком, покачала головой и глубоко разочарованно вздохнула.
— Где же это вы, други мои, так нарезались?! — сокрушенно пробормотала она, рассматривая бездвижное тело Анны, точнее, ту его симметрично украшенную квадратными карманами джинсов сторону, за которую я придерживал мою возлюбленную, чтобы она не сползала с плеча.
— Йырбодречев, ЯиранилопаАнвоноидор! — бодро сказал я, по мере произнесения слов понимая, что что-то не так.
— Эх ты! — всплеснула руками бабушка Стерн. — Это вас Александр Александрович так отделал. Не зря он говорил, что коктейли сам будет готовить! А каким показался приличным молодым человеком… Да если б я знала, что он поклонник Майна Рида, ни в жизнь бы Анну Моисеевну с вами, обормотами, не отпустила.
— Ирп меч НйамДир? Я ещбоовеннереву, отчКёнаслатичотч-дубин еморкаватсу… — попытался выговорить я, осторожно укладывая Анну на диванчик в холле, пока Полина Родионовна суетилась на кухне, заваривая для нее какие-то отвратительного запаха травы.
— Ну как же, судя по вашему виду, вы, небось, всю «Белую перчатку» перепробовали. «Черного всадника» пили? Такой симпатичный коктейльчик, кофе отдает?! Пили, сама вижу. А язык вам завязало с «Головы сарацина». И я не удивлюсь, если ваш друг окажется вам вовсе не другом, потому что честный человек «Голову сарацина» мужчине весом менее девяноста пяти килограмм, а уж тем более беззащитной, неопытной в деле употребления алкоголя девушке смешивать не станет.
Полина Родионовна присела на краешек дивана и влила Анне в рот чайную ложку отвара. Анна проглотила, закашлялась и, пробормотав «опсиабс», отвернулась к спинке, обхватив ее рукой.
— Вот видите, — укоризненно произнесла Стерн, снова поворачивая Анну к нам лицом и вливая ей в рот новую порцию варева. — Вас я хотя бы понимаю. А у нее даже палиндромная речь отключилась. Если сутки анаграммная будет сохраняться, придется врача вызывать. Позорище вы мое… Коктейли из карты «Белой перчатки» на первых трех материках вообще запрещены. «Сэр Мармадьюк» раньше, лет двадцать назад, на пятом материке был в моде как дуэльное оружие. По стакану, и три часа не пить, не есть. Кто жив остался, тот и прав. И ведь бывалые люди ласты склеивали, а он вам… В дом я больше вашего Сашу не пущу! Даже не просите! — в сердцах воскликнула она, протягивая мне стакан с остатками травяного пойла, подманила взиравшего на нас от двери Витязя, жестом приказала доставить гостью в ее комнату и снова обратилась ко мне: — Советую выпить, Носферату Александрович, хуже вам уже все равно не будет. А вот говорить по-человечески станете часа через два.
— А адуктоывёсв о хялйеткокхитэетеанз? — задал я мучивший меня вопрос.
Старушка хихикнула и лукаво посмотрела мне в глаза.
— Откуда в коктейлях разбираюсь? Да я вообще-то, мой мальчик, не родилась старой благопристойной развалиной. Были, что называется, и мы рысаками. Пивала я «Белую перчатку». И не раз. Но не с непривычки. И не до положения риз. А вы, как дети малые…
И Полина Родионовна медленно пошла наверх, шаркая пестрыми тапками.
— За мной, Панург. Ваша драгоценная уже видит седьмой сон. И можете не волноваться, вам с утра будет значительно хуже, чем ей.
Мне действительно было хуже. Настолько, что я не сразу смог понять, почему нахожусь не в своей постели, а лежу, трогательно свернувшись в позе эмбриона, на полу возле изголовья Анниной кровати.
— Ферро, объясин, то есть объясни, что ты тут делаешь? — нетерпеливо трясла меня за плечо Анна, слегка запинаясь в словах и стыдливо натягивая одеяло до самых плеч. — И почему ты одет?
— Ты хотела сказать, почему ты раздета? — поправил я, пытаясь подняться с пола настолько осторожно, чтобы моя голова не взорвалась, как наполненный водородом воздушный шарик, о который не очень удачливый дурак решил потушить сигарету.
— Нет, Ферро, — решительно сказала она, старательно заглядывая мне в глаза, — то, что ты в моей комнате, а я раздета, меня совершенно не удивляет…
— Ты хочешь выяснить, не воспользовался ли я твоей вчерашней слабостью в своих низменных целях?! — поддразнил я.
Анна тряхнула головой, и ее длинные светло-русые волосы закрыли плечи.
— Нет, Носферату, я хочу выяснить, не воспользовалась ли я сама своей вчерашней слабостью? И перестань улыбаться, мне не до шуток. Между нами что-нибудь было?
Я почувствовал, что с каждой ее возмущенной репликой силы возвращаются ко мне, головная боль отступает и я вполне готов продолжить утреннее развлечение и довести следователя из отдела преступлений в сфере искусства Анну Моисеевну Берг до белого каления.
— Анечка, — прошептал я ей на ухо, нежно касаясь губами мочки и осторожно стягивая за край одеяло, — между нами было столько всего, что так просто и не расскажешь… Так что лучше и не спрашивай, вставай с кровати, одевайся и пошли завтракать, а то что-то от вчерашних напитков во рту совершенно не фиалковое послевкусие…
— А ты попробуй, расскажи, — огрызнулась Анна, возвращая на прежние позиции изрядно сползшее одеяло, — а я подумаю, одеваться мне в твоем присутствии или переругиваться с тобой из-за двери. Ну, что же между нами было?
— Во-первых, — медленно отступая к двери, начал я, — твое одеяло, мой пиджак, брюки, рубашка…
— Гнусная вампирская пакость, — взвизгнула Анна, вскочив и одной рукой придерживая одеяло, другой подхватила подушку и швырнула в мою сторону. — Жди внизу, готовь кофе, чудовище, — услышал я уже из-за двери и медленно побрел по лестнице вниз, стараясь без особенной надобности не тревожить больную голову. Только в дверях кухни я понял, что наша гостеприимная хозяйка, с которой после вчерашнего мне было несколько страшновато встречаться, уже встала. Я услышал из-за двери ее тихое бормотание и тяжелый старческий вздох.
— Гробы, гробы… и только я, старая мухомориха, все живу… — прошептала она, не отрывая глаз от черной пучины кофейной чашки. — Заходите, Носферату Александрович, я все равно слышала ваши шаги, так что придется начинать утро в моей не слишком приятной компании. Тем более что и Анна Моисеевна уже спускается. Поверьте моему опыту, нет такого человека, который наутро после «Головы сарацина» мог бы передвигаться бесшумно. Надеюсь, вы уже способны изъясняться более-менее понятно?
— А что это вы сегодня, Полина Родионовна, с утречка о гробах? — с удовольствием вдыхая запах хорошего крепкого молотого кофе, вопросом на вопрос ответил я, подсаживаясь к столу.
— Так вот, — покачала головой старушка, пододвигая мне пустую чашку, тем самым давая свое царственное благословение на утренний кофе, — документы вам пришли, Носферату. Там, на столике в прихожей. Но вы не торопитесь смотреть. Посидите немного, выпейте кофейку…
Полина Родионовна накрыла мою руку морщинистой старческой ладонью. Я понял, что это был не только ее «гроб». И у меня имелось слишком мало вариантов, чтобы надеяться, что это ошибка.
На Гриане существовал странный, даже забавный закон: «О лице посмертного доверия». Когда-то Машка, уж не знаю, из каких побуждений, вместе с мэром Рости продвигала его на восьмом материке, и на заводах Марь было модно заполнять форму, как ее называли в народе, «о допуске к телу». Проще говоря, человек указывал список людей, которые в случае его смерти получали неограниченный доступ к информации относительно причины, времени, обстоятельств смерти, должны были быть информированы о ходе и результатах следствия, если таковое ведется. А также могли провести собственное независимое расследование, если дело не было возбуждено или результат следствия не явился для данного лица достаточно убедительным.
Похоже, на столике в прихожей лежала в куче сопроводительных документов одна из таких форм, в которой чьим-то, по всей видимости, очень знакомым почерком было вписано мое имя.
Я почему-то подумал, что это Машка. Поэтому в первую минуту заметил только, что ошибся. Что имя человека, решившего доверить мне расследование своей смерти, начиналось не с буквы М, а с какого-то другого грианского крючка. А потом подступила тошнота. И какая-то странная отрешенность. Теперь на этой планете у меня тоже был один гроб. Гретхен.
— Ферро, — осторожно позвала меня Анна, и по сочувственной интонации ее голоса я понял, что пожилая сорока Стерн уже распространила свежую новость, пожалуй, добавив, что я убит горем.
На самом деле такого крепкого на голову парня, как я, не так-то просто убить. Носферату Шатов контужен, но не побежден. Иначе какой был смысл вписывать мое труднопроизносимое имя в форму с бодрым названием «допуск к телу». Но я не хотел видеть ее тело. Не хотел видеть тело, в котором для меня больше не было ничего родного.
— Ферро, — снова произнесла Анна тревожно.
— Зови меня Аурелиано, — ответил я, стараясь ободрить ее. В конце концов, даже в том случае, если коса одной требовательной худощавой старухи просвистела совсем близко от твоего уха, есть повод для радости — ты еще способен слышать, а значит: она не за тобой.
— Ладно, Ферро, ты как? — Анна положила руку мне на плечо. Я прекрасно видел это движение, но почему-то совершенно его не почувствовал.
— Извини, у меня есть дело. — Чтобы не объясняться, я ткнул пальцем в бумаги и, пока Анна вчитывалась в убористые закорючки грианского Гражданского кодекса, выскользнул за дверь, поднялся в свою комнату и набрал по местному номер Марь.
Сперва я не узнал ее, потому что в голосе, ответившем мне, не было ни капли жизни.
— А, отступник! — глухо сказала она. — Все знаю, можешь не подбирать слова. Нет у тебя дара к некрологам. Через пару минут выходи на крылечко, мои ребята за тобой заедут. Только…
Машка осеклась, и я мгновенно догадался, о чем она хотела, но не решалась попросить.
— Я приеду один. Надо поболтать насчет кое-каких бумаг.

* * *

— Она оставила тебе «допуск»?! — вместо приветствия бросилась на меня Машка у самых дверей. Она, похоже, совершенно не спала. Под глазами виднелись сиреневые круги, волосы потускнели, а сережка в правом ухе задралась поперек мочки, открывая крошечный замочек.
— Так, значит, ты все-таки объяснишь мне, что от меня требуется.
Машка нетерпеливо зашагала по кабинету, потом, словно забыв о моем присутствии, уселась за стол и прижала к уху телефонную трубку:
— Матвей? Да, это я. Естественно. Да. Да. — Марь бросила сквозь меня быстрый взгляд. — Здесь. У меня в кабинете. Да, это очень важно для «Нако». И для меня. Дай мне отрядец. И сам приходи. Через полчаса. Ладно, сорок минут. Расскажешь, что к чему.
Видимо, Матвей пытался выиграть время и в надежде узнать подробности обрушил на Марь град наводящих вопросов, на которые она еще пару минут отвечала «да» и «нет», а я совершенно отчаялся проследить нить разговора и переключил внимание на висевший над головой Машки рисунок с корпоративным бутоном лотоса в обрамлении бледно-лиловых, резко замкнутых в траурный обод букв: «Накосивикосэ». «Знание — власть над миром» или что-то в этом роде. Вспомнить я не мог, а переводить с книжного грианского после «Белой перчатки» было делом, заведомо обреченным на провал.
Сама Машка под хороший бокал мартини называла свою империю «Накося выкуси», и сейчас при внимательном всматривании в раскрывающийся бутон лотоса на рисунке в необычном для этого цветка развороте листьев угадывалась рука, недружелюбно и вызывающе сложенная в дерзкий нигилистический кукиш.
Марь оторвалась от телефона, пробормотала «Ну, вот сейчас придут и тебе все популярно…», но, проследив за моим взглядом, замолчала и улыбнулась.
— Заметил-таки… — с удовлетворением пробормотала она, — а то все как-то не вглядываются. Лотос и лотос. Как талантливо нарисовано, а?
— Сама рисовала? — спросил я, надеясь удержать ее в лучшем расположении духа.
— Угу, — согласилась Машка. — Я это называю «Последняя песня тайной свободы». Я с тех пор ни разу кисточку в руки не взяла: цифры, цифры… Сначала работа на грианцев, потом «Нако»… Как-то не до рисования было. Ну, ничего, скоро у меня времени будет хоть завались.
Я недоуменно посмотрел на нее. Машка недвусмысленно провела рукой возле своего горла:
— У «Нако» такая пробоина по правому борту, что ложкой не выхлебаешь, кепкой не заткнешь. Ты ведь видел дядечек на входе?
Я действительно обратил внимание на необычное скопление одинаковых серых пиджаков возле служебных лифтов и стола допусков в лабораторные отсеки. Я еще всерьез подумал о том, что Марь здорово изменилась за последнее время, потому как, сколько я ее знал, Машка Иванова здорово не любила строгих бюрократских троек.
— Ненавижу этих крыс, — продолжала Марь, хлопая ящиками стола. Наконец она достала маленькую синюю пудреницу и принялась ожесточенно шлепать пуховкой по кончику носа. — Патриотка, мать. Решила связи с Землей сохранить, с Россией, мать ее, птицей-тройкой… Да и с налогами так оказалось проще. Короче, «Нако» считается производством, подконтрольным Земле.
— Но ведь жила же раньше… — тихо начал я, открывая ее гневу дорогу к выходу. Марь мгновенно вспыхнула и разразилась потоком многоязычной брани:
— Жила, Шатов, пока был жив сенатор Годфри, — Машка ткнула пальцем в одну из фотографий на столе. — Да только умер старик от инсульта в прошлом году. И знаешь, что они сделали?! Они продали Земле весь восьмой материк. Мол, нам с него и так ничего не видать, потому что три четверти Чигги занимает «Нако» и ее инфраструктура.
— И чего? Земля прижимает? — миролюбиво спросил я, но Машка обреченно хохотнула, метко и смачно плюнула в единственную цветочную плошку на подоконнике. И, исходя из совершенного несоответствия внешнего вида этой керамической миски интерьеру кабинета и по виду заключенного в ней чахлого куста с белыми кулечками цветов, я сделал вывод, что плошка поставлена совсем недавно и именно для целей утишения бури в душе начальницы. Плевок пришелся точно в цель. С длинных тычинок посыпалась на пол золотистая пыльца, но тотчас была сметена струей воздуха из кондиционера.
— Он мне говорит: «Земля прижимает». Земля едет по мне каждый день асфальтовым катком. Они хотят полный контроль над производством. Тут же деньги, Фе, много денег. Очень много. У нас лучшая в Договоре линия андроидов. И они ее хотят. И компьютеры наши чудесные хотят.
— Ну и пес бы с ними, — пробормотал я. — Без тебя ж здесь все развалится. Они это хорошо понимают.
— Хорошо, да не очень, — отозвалась Машка, пристально глядя мне в глаза. — Не надо им меня. Потому что вздорная баба, управлять люблю и умею. Потому что им надо деньги отжать — чтобы роботы роботов собирали и бабло вагонетками на Землю гнали. Они его всей Европой делят — слюна во все стороны.
Машка запустила пальцы в волосы и принялась мерить шагами кабинет.
— А у меня здесь люди, Ферро. И наука. Не станут они эволюционные скачки отслеживать, новые пути искать — лишь бы деньги капали. Они уволят людей. Сохранят по одному обходчику на сектор. А остальные? Здесь весь материк на «Нако» работает. Они просто соберутся и уедут. Не с голоду же дохнуть…
Она остановилась около окна и обхватила руками плечи.
— Маш, — примирительно сказал я, гладя ее по встрепанным волосам, — ты же у нас железная женщина. Они не дураки — поднимать хвост на Марь Ванну. Образуется все…
Машка обернулась. В ее глазах не было ни страха, ни ярости, которые я ожидал увидеть. Там читалась только усталость.
— Они у меня в Чигги оружие массового поражения ищут, — со вздохом сказала она. — Представляешь, все эти серые костюмы ищут в «Нако» какую-нибудь большую бомбу…
— Нашли?
— Да нет пока, — отмахнулась она и опустила глаза.
— А у тебя есть? — как-то само собой вырвалось у меня.
Машка глянула так, что я почувствовал удар.
— Иди в зад, Шатов, нету у меня ничего. Если б не это… она бы сейчас… — Марь схватила со стола стеклянную пепельницу и, размахнувшись, запустила ее в стену.
Пепельница разлетелась веером искр, а на стене остался отчетливый продолговатый шрам. Машка со школы отличалась такой силищей, что не всякий парень мог с ней тягаться. Марья-поляница. Железная леди.
Она низко опустила голову и расплакалась, вытирая сжатыми кулаками лицо.
— Ты думаешь, это они виноваты в том, что Грета… — Я осекся.
— Они — не они, — прошептала Машка, размазывая по лицу тушь, — какая тебе разница. Ты сколько ее знал? В общей сложности? Наверное, меньше, чем твою подружку. А мы с ней этот хренов материк из руин поднимали. Плакали обе от бессилия, от злости, от усталости. Но как видишь — строили, строили и наконец построили. Рай, блин. Эдем для андроидов и электроовец. Сами две глупые овцы… Так что успокойся, Шатов. Пойди домой. С девицей своей в кроватке поваляйся. А потом на Землю вали. Скоро здесь будет очень и очень нехорошо. Говенно здесь будет…
Я гладил и гладил ее по голове, стараясь не обращать внимания на обидные слова. Глупая тридцатитрехлетняя девочка, она все еще думала, что Ферро Шатова можно прогнать, если он сам твердо решил остаться.
— Не, Иванова, — терпеливо, почти нежно сказал я, обнимая ее за плечи, — не отделаешься. Мне Грета «допуск» оставила — и я докопаюсь… Не ради Гретхен, так ради тебя.
Машка вздрогнула и снова заплакала.

* * *

Матвей появился через несколько минут. Маленький, лысый, безукоризненно одетый, он поначалу даже понравился мне.
Машка отвернулась, вытирая платком перепачканное поплывшей косметикой лицо, а я подошел к нему, протягивая руку:
— Здравствуйте, я — Носферату Шатов.
— Матвей Коновалов, — представился он, коротко стиснув мне пальцы, и отвел взгляд.
Повисла пауза. Коновалов попытался, наклонившись вправо, рассмотреть, что делает Марь, но я заметил и предупредил его движение. Бесцеремонность разозлила меня:
— Хорошая фамилия, Коновалов — врачи в роду были?
— Да вроде того, — сверкая глазками, ответил он. — У вас тоже ничего, говорящая.
— Да я вообще не из молчаливых, — резко отозвался я, вызывая коротышку на петушиный бой. Уж что-что, а когда нужно помериться шпорами, я редко оказываюсь в стороне.
Но уже в следующее мгновение лицо моего противника просияло улыбкой, совершенно преобразившей грузного, суетливого крота в доброго сказочного гномика.
За моей спиной появилась Марь.
— Матвей Петрович, — властно произнесла она, — рада вас видеть. У господина Шатова «допуск»…
Машка на долю секунды прикрыла глаза, но пакостный Матвей уже понял ее и кивнул.
— Так что, Матвей Петрович, окажите нашему другу посильную помощь, — ровным голосом произнесла Марь, — дайте охрану. Пару вольных третьего уровня. Цепь замкните на него — приказ.
Собравшийся что-то возразить Матвей от слова «приказ» сник и вышел, с преувеличенной аккуратностью прикрыв за собой дверь.
— Ты, Ферро Александрович, — обратилась ко мне Машка, — особенно не рвись. Тут подводных камней много. Гретхен была очень ценным сотрудником. Новейшие разработки находились в ее ведомстве, так что будь осторожен.
На последнем слове голос ее потеплел. Но Марь мгновенно взяла себя в руки, выглянула из кабинета и приказала невидимой секретарше проводить меня к выходу. Похоже, у «Нако» действительно были трудные времена. Злорадно хмыкающий Матвей встретил меня за дверью и попросил зайти через пару часов и получить андроидов.
Я шел по длинному коридору, прикидывая в уме, как быть дальше. Не хотелось портить Анне отпуск. Но — рассудив так и эдак — я понял, что наш с ней медовый грианский месяц уже не спасти. Ей придется либо лететь домой в одиночестве, либо влезть следом за мной в дело о смерти Греты. Я с удивлением понял, что не хочу этого. Не хочу, чтобы Анна видела разбитую и издерганную Марь, чтобы попала в прицел Машкиного мрачного остроумия, слушала в лабораториях сплетни о наших с Гретой отношениях и обо всех шалостях минувший дней. А самое главное, мне не хотелось, чтобы она видела, как я любил и люблю их обеих — Грету и Марь — и как люблю Гриану. Настолько вывернуть себя наружу я не был готов ни перед кем. Даже перед женщиной, которую обожаю.
Мне всего лишь хотелось показать ей Гриану — место, где можно быть счастливым без всяких «но». Показать ей Чигги — маленькую Машкину Россию, со всей педантичностью своей создательницы выстроенную правильно и честно. Так, как никогда не была устроена ее земная тезка. Здесь, на наполовину скрытой океанами Гриане, Чигги занимал свою одну седьмую часть суши. И только здесь можно было увидеть Россию не такой, какой ее знаем мы, а такой, какой хотели бы видеть и видели — в своих мечтах. Машку часто одолевала ностальгия по Земле — родной земле, не планетарного масштаба. Скорее, камерная ностальгия умной деловой женщины, которая понимает, что правильнее и полезнее для бизнеса будет не хотеть на родину, а построить ее вокруг себя. Завести потешные войска ученых и андроидов, выстроить потемкинские деревеньки, за аквариумными фасадами которых скроется мощная корпорация «Нако», через знание обретшая такую власть, какая не снилась самым смелым диктаторам прошлого.
Я шел по длинному коридору, отделяющему рабочее пространство Марь от всего остального мира — лабораторий, цехов, отделов. И чувствовал себя крошечной частицей, движущейся по аорте, отходящей от самого сердца Чигги. Оставалось решить, стану ли я добрым и трудолюбивым лейкоцитом, способным своей тушкой закрыть брешь в ткани корпорации и вступить в бой с молекулами зла, или, принявшись ворошить дело Греты, превращусь в вирус, вторжение которого обрушит иммунную систему «Накосивикосэ». Похоже, Матвей воспринимал меня исключительно как вирус. Поэтому, будучи главой корпоративного иммунитета, собирался прописать мне… полный курс противовирусных мер. Пожалуй, не стой между нами Марь, он быстро сделал бы все необходимое, чтобы я не сумел сунуть нос в дела компании.
— Извините, Носферату Александрович, — едва мы прошли внутренние ворота, обратилась ко мне шедшая передо мной секретарша Машки, длинноногая черноглазая и отчаянно некрасивая Саша Альварес, — мы сейчас никак не можем выйти. Марь Ванна еще не разблокировала лабораторный корпус и примыкающие к нему переходы и лифты, так что придется подождать минут десять или около того. Могу я предложить вам чай?
Она подошла к своему столику — в какой-то паре шагов от стеклянной громады парадной двери, сейчас — увы — наглухо заблокированной с компьютера Марь. Над столиком парил огромный монитор с эмблемой «Нако», а рядом, пересекая уголком голограмму, стоял полузакрытый — чтобы не уснул — старенький ноут. Видимо, принадлежащий самой Александре Мигелевне. В «Нако» все было как в России — боевая эклектика подступающего будущего. Грядущее не желало наступать равномерно, а плюхалось на поверхность настоящего жирными кляксами инноваций, смотревшихся на фоне незаштукатуренных брешей былого и потрескавшегося лака настоящего как бельмо на глазу. Саша Альварес проследила мой взгляд и тотчас обиделась за свой ноутбук.
— Не скажет ли мне прекрасная донна, по какому поводу нас заперли? — примирительно спросил я, садясь на диванчик. Оттуда стал виден экран ноута и замершая на нем заставка интерактивного любовного романа.
— Чай, кофе, сок? — попыталась мастерски уйти от ответа Альварес. Не красавица, она даже не пыталась быть очаровательной и милой, оставаясь подчеркнуто профессиональной, и так виртуозно пропускала мимо ушей то, что не стоило произносить, что я мысленно поаплодировал ей.
— Кофе, — ответил я и, когда она уже повернулась ко мне спиной, включая скрытую за пушистой кроной какого-то офисного дерева местной синелистой породы кофемашину, добавил: — Не переживайте так, Саша. У меня допуск первого уровня. Вы обязаны ответить на мои вопросы.
И я положил на край стола Гретин «допуск к телу». Альварес тщательно изучила его, проверив в сканере документов на наличие всех необходимых водяных знаков и перфорации. Убедившись, что документ подлинный, секретарша скривила и без того не слишком симпатичное личико и снова повернулась к кофемашине. Ей хватило пары секунд, чтобы взять себя в руки. Может, она любила Грету и переживала ее смерть, а может — не переносила таких любопытствующих, как я, этого узнать мне не посчастливилось. Так и не позволив мелькнувшей на лице эмоции оформиться во что-то законченное, секретарша подала мне чашку и подвинула на край стола «допуск».
— Вы правы, Носферату Александрович, — сказала она сдержанно, — я обязана дать вам информацию по делу о смерти главы исследовательского сектора, но, боюсь, то, что вас интересует сейчас, не имеет отношения к этому делу.
— Позвольте судить мне, — жестко отрезал я.
— Хорошо. — Альварес захлопнула ноутбук, заметив, что с моего места виден его дисплей. — Двери заблокированы, чтобы не допустить в лаборатории представителей Союза земных предпринимателей. Марь Ванна не считает необходимой проверку лаборатории на предмет… того, что они ищут.
— Спасибо, Сашенька, — поблагодарил я, примирительно улыбаясь. — Давайте кофейку вместе тяпнем, а? Не так часто приходится такому джентльмену удачи и бравому корсару, как я, коротать время в осажденной цитадели с прекрасной незнакомкой.
Секретарша поджала губы и села за компьютер. Включила затемнение голограммы с моей стороны, и большой парящий перед ее лицом экран мгновенно превратился для меня в огромное зеркало, в котором отразились я, диван и заблокированная дверь.
Я какое-то время молчал, поглядывая по сторонам. Марь всегда нравился строгий стиль. Ничего лишнего. Длинный коридор с антрацитовыми стенами, единственным украшением которых служит неширокая, в пару ладоней, зеркальная полоса. Дневной свет при полном отсутствии окон — ни одной открытой лампы, все спрятано под толстым матовым стеклом потолка. Темно-синее поблескивающее покрытие пола. Невольно в голову закралась мысль, что главное здание корпорации было спроектировано в точном соответствии с характером хозяйки. Все идеально, скрыто, холодно, практично. Только возле стола секретарши стоял зеркальный куб, заполненный землей, в котором — явно не страдая от отсутствия солнечного света — рос разлапистый куст той же темнолиственной грианской породы, что и в кабинете Марь. Но в отличие от начальницы Альварес, видимо, избегала плевков и стряхивания сигаретного пепла в своего фитонапарника, скорее наоборот — подкармливала и поливала растительное чудо настолько усердно, что оно вымахало в высоту метра на полтора, а в густой темнолистной кроне виднелись целые соцветия белых бутонов. Некоторые цветки уже распустились, и пол вокруг зеркального куба был усыпан золотой пыльцой.
Альварес проследила за моим взглядом, открыла потайную дверцу за кубом, вынула оттуда щетку и аккуратно подмела пыльцу. Нагнувшись, она продемонстрировала столь выгодный ракурс, что я невольно думал: если бедняжка хочет сменить интерактивный любовный роман на реальный, ей стоит чаще подметать при холостых посетителях. Ничто так не привлекает мужской взор, как работящая женщина.
Судя по следу рядом с кубом, цветок недавно передвинули сантиметров на десять в сторону, и секретарше было явно неудобно протискиваться мимо него к потайной дверце.
— Давайте, я его обратно передвину, Саша? — предложил я.
Но она покачала головой, а я, приглядевшись, заметил за ветками следы недавнего косметического ремонта.
— Штормило? — спросил я, уже догадываясь об ответе. — Марь Ванна опять предметами кидалась?
— Да ничего страшного, — заверила смущенно Альварес. — Это все земляне виноваты. Мучают они ее, бедную. А меня за столом тогда не было, — и добавила: — Честно.
Задумавшись, я вздрогнул, когда в кармане проснулся ком. Карта памяти в коммуникаторе теперь стояла моя, поэтому услужливая память кома вывела на дисплей не безликие цифры, а имя — «Гретхен».
— Ферро, ты где? — без предисловий обрушился на меня женский голос. Видимо, что-то в цитадели Марь глушило звонки, потому что я слышал ее еле-еле, словно через шум реки и плеск весел.
— Ты же умерла, — выдал я первое, что пришло в голову.
— Ну и шутки у тебя, Шатов. Хотя… Совсем забыла, откуда звоню. У тебя, наверное, номер определился. Это я, Анна. Я запросила полномочия у Земли, как твой представитель. Сейчас на квартире у Гретхен Эрн. Мы с господином Ситтоном ждем тебя, чтобы начать осмотр.
— А кто такой этот Ситтон? — спросил я, на мгновение растерявшись. Мне все-таки трудно каждый раз принять собственную романтичность. Секунду назад я был готов поверить в то, что Грета отыскала в Хароновой лодке мобильник и дозвонилась мне с дороги на тот свет, чтобы помочь разоблачить собственного убийцу. Хотя, пожалуй, Анна — помощник не хуже, хотя и прозаичнее. В то время как я собирал информацию и успокаивал Иванову, моя прекрасная следовательница уже взяла быка за рога и выехала на место преступления, пока грианские стражи порядка не попрятали улики по пакетикам и не забрали в морг тело.
— Ее уже увезли? — спросил я, надеясь на утвердительный ответ. Может, потому я и тянул с осмотром места, что боялся увидеть Гретхен мертвой. Я хотел запомнить ее живой и яркой, как летняя бабочка, во всем ее хитиновом блеске. Мне не хотелось наблюдать за тем, как ее бледное хрупкое тело запихивают в мешок для трупов.
— Да, тело уже в морге, — утешила Анна. — Лучше скажи, где ты. Я пока уговорила комиссара Ситтона подождать тебя, чтобы вместе провести обыск. Но на первый взгляд похоже на ограбление.
— Извини, Анечка, я в цитадели заперт. — Ее строгий и одновременно ласковый голос отрезвил меня. Образ мертвой Греты ушел, оставив злую решимость найти того, кто ее убил. — Я вчера видел Гретхен, и она говорила, что у нее есть мужчина. Как я понял, отношения были серьезными.
— Имя?
— Она не назвала, хотела нас познакомить. Хотя подожди минуту… — Я сбросил звонок и поманил пальцем секретаршу Марь. — Сашенька, включите мне вашу госпожу на минутку.
Альварес зло глянула на меня, но решила предоставить Марь Ванне самой разбираться со своим другом детства и пробежала пальцами по клавиатуре. Зеркальная завеса исчезла. На экране вращался значок вызова.
— Постоят и уберутся восвояси, — гневно ответила Марь кому-то. — Пусть катятся к чертям, так и передай, Саша. В лаборатории я их не пущу.
— Это я, Маш, — позвал я тихо. Марь тотчас сбавила обороты.
— Ты еще здесь, Ферро? — удивилась она. — Ах да, эти твари явились, как только ты вышел. Извини, пришлось заблокировать все. Пусть посидят под дверью, самое песье место. Хотя… может, уже достаточно разозлились. Давай откроем, а?
— Как считаешь нужным, — заметил я, — но меня уже ждет комиссар на квартире Греты. Кстати, ты не знаешь, как звали ее парня? Она говорила, что у нее есть кто-то…
Я не успел закончить фразу. Машка разразилась таким потоком брани, что Альварес пару раз нервно сморгнула, но быстро обрела самообладание, убавила громкость почти до минимума и вернула звук ровно в тот момент, когда из динамиков донеслось «вонючий прихвостень Эндрю Эверс».
— Я сотню раз говорила Грете, чтобы она не путалась с этим пачкуном, — продолжила Марь, но тише. В ее голосе звучала уже не ярость, а боль, которую она не могла скрыть. Во всяком случае, от меня.
— А что не так с пачкуном Эверсом? — поинтересовался я.
— Мне проводить господина Шатова, — перебила меня церберша Альварес, заслоняя кусок экрана своей самой широкой и работящей частью.
— Оставьте, Саша. Носферату Александровичу можно доверять тайны — он не подведет и обязательно их разболтает. — Машка усмехнулась. — Поэтому с ним очень полезно делиться своей версией тайны, а то он ринется искать и найдет того, кто поделится своей, не такой правильной, как наша. Так, Фе?
Я обиделся. Машка могла сколько угодно подтрунивать надо мной наедине, но вот так, при подчиненных, выкаблучиваться я ей позволить не мог.
— Извините, госпожа Иванова, — сказал я со всей холодностью и ироничной надменностью, что сумел наскрести по сусекам своей души, — я хотел бы знать о причинах вашей неприязни к господину Эверсу. Если у него были серьезные отношения с Гретхен, он автоматически переходит в разряд подозреваемых. Так что перестань дурить, Машка, и скажи прямо — мог этот Эверс убить Грету?
— Он мог убить не только Гретхен — весь Чигги, всю корпорацию, — отозвалась она. — Эверс — один из этих… в костюмах. Он и его дружки ищут у меня в подвале бомбу. Они уже перекопали всю доступную документацию, проверили и перепроверили все. Ничего не нашли и теперь проверяют снова. И видимо, будут искать, пока не найдут. Энди Эверсу повезло — он смазливый земной ублюдок. Грета повелась на его синие глазки, а он только и ждал момента, чтобы залезть к ней… в компьютер.
Смущенная такой откровенностью хозяйки Альварес потупилась, снова убавила звук и отошла на пару шагов, все еще бдительно наблюдая за мной, но изо всех сил делая вид, что не слышит ни слова из того, что говорит Марь.
— Маш, я сейчас к тебе вернусь, и расскажешь все толком, — решил я, понимая, что о таком деле не стоит говорить из холла через селектор. — Почему ты мне сразу не сказала об этом… Эверсе?
— Ну уж нет, Шатов, изыди, — резко оборвала меня Машка. — Ко мне сейчас набегут эти злые тараканы, которых я в лабораторию не пустила. Не хватало еще, чтобы они увидели угрозу и в тебе. Ты мне, Фе, еще дорог как память. Поэтому уматывай. Я позвоню, как тучи разойдутся. Тряхни эту гниду Эндрю. Может, теперь, когда Греты нет в живых, он сознается, что залез к ней в постель только затем, чтобы забраться в голову и компьютер. Такой изобретатель, как Грета, — один на галактику. Был. Больше не будет.
Селектор щелкнул, на экране вместо лица Машки вспыхнул кукишевидный лотос «Нако», но тотчас снова ожил мой ком.
— Ферро, — прошептала с отчаянием Марь мне в ухо, — найди того, кто ее убил. Пожалуйста. Потому что если не ты…
Ее голос сорвался. Коммуникатор зашелся гудками. Перезванивать я не стал. Послышались едва уловимые щелчки под потолком и у самого пола: Марь разблокировала двери. Я бросился по лестнице вниз, к лифтам, на ходу набирая Анну. Навстречу мне поднимались, сдержанно и сердито переговариваясь, около дюжины мужчин в костюмах разной степени серости.

* * *

Когда я приехал, Анна и Ситтон, решив не тратить времени на ожидание, заканчивали осмотр. Я окинул взглядом привычную обстановку умной квартиры Гретхен. Полутьма раздражала и тревожила. Грета всегда любила свет, и Сэл — система ее умной квартиры — всегда держала лампы включенными даже днем, если кто-то находился дома.
— Сэлли, свет, — потребовал я, переступая порог.
Раньше, когда все еще было хорошо, она тотчас ответила бы мне яркой вспышкой светодиодов по периметру потолка и на стенах, люстры, больших хрустальных бра в нишах над креслами. А если свет по той или иной причине включить невозможно — прошептала бы из скрытых динамиков голосом Дины Ив, любимой радиоведущей Греты: «Извините, господин Шатов, посидим при свечах» или «Добрый вечер, господин Шатов, объявлен режим полярной ночи». Мы с Гретой вдвоем выдумывали все эти фразочки, когда я — почти не трезвея — жил у Гретхен после свадьбы Юла и Хлои. Тогда мы валялись в постели и развлекались, перепрограммируя Сэлли.
Сейчас Сэл молчала.
— Сэлли, свет! — крикнул я громче.
— Не кричи, Ферро, экспертов напугаешь, — отозвалась из глубины комнат Анна. — Тут все выжгли. И выжгли очень умело.
Ко мне подскочил парнишка, поразительно напоминавший манерами и юностью Юлия, и принялся в деталях рассказывать, что и как не работает в большой компьютерной голове Сэл. Из его слов я понял только, что не работает ничего. И не заработает никогда.
Кто-то последовательно и радикально уничтожил все системы умного дома Греты, несмотря на все защиты и блоки. Парнишка уверял, что сделать это сумела бы только сама Гретхен. Больше доступа к настолько глубоко лежащим системам Сэлли никто получить не мог.
— У нее был мужчина, — сказал я тихо.
— Мы знаем, — ответил мне полный, уже седеющий мужчина и представился: — Ситтон. Комиссар службы городского порядка Чигги. Там в комнате — полицейские Дорин и Коваль. В записях электронного консьержа есть сведения о регулярных посещениях господина Э. Эверса. Почти ежедневно в течение трех недель. Потом консьерж перестал регистрировать его визиты — видимо, госпожа Эрн внесла своего друга в список проживающих в апартаментах и переключила на квартирный контроль. В таких домах это популярная услуга. Электронный консьерж передает информацию главе корпорации. Если ваша подруга не хотела, чтобы частота посещений кого-либо из ее друзей, скажем, господина Эверса, была известна госпоже Ванна и ее службе безопасности, она вносила посетителя в список живущих в доме. Таким образом, консьерж не регистрирует его на входе, а передает сигнал на систему квартиры.
— Из-за этого выжгли Сэл? — спросил я, стараясь незаметно разглядеть комиссара и понять, как лучше с ним общаться, чтобы получить максимум информации при минимуме конфликтов. Ситтон казался въедливым флегматиком, однако взгляд — умный и проницательный — выдавал его с головой. Комиссар старательно изображал медлительного служаку. Каким он был на самом деле, предстояло выяснить.
— Извините, господин Шатов, — ушел он от прямого ответа, — мне сейчас нужно подписать отправку улик в офис комиссариата и сделать пару звонков.
— Я расскажу Носферату Александровичу все, что необходимо, — заверила Анна, похлопав меня по руке. Вместо тепла я ощутил лишь касание мягкой ткани.
— Ты здесь не на службе, Аня, не смей их надевать! — Я стянул с ее руки белоснежные форменные перчатки и бросил в корзину для бумаг. — Не смей загораживаться от меня. Ты не следователь, ты моя любимая женщина. И здесь ты только потому, что мне нужна поддержка любимой. Если бы мне требовался земной следак в помощники, я бы позвонил…
Я осекся, едва не сболтнув лишнего. Надо же, чуть ненароком не выдал информацию, секретную даже на Земле. А если Санек, от неосторожного упоминания имени которого я едва удержался, прилетел на Гриану совсем не к матери?
Мне оставалось только злиться на самого себя. В другой ситуации я вцепился бы в каждую деталь, не доверяя даже собственной тени, но здесь, в Чигги, среди друзей, все выходило как-то по-другому, неправильно, криво.
Пожалуй, я и сам не отдавал себе отчета, что со мной происходит. Я всего лишь хотел отдохнуть и встретиться с друзьями. А теперь Грета мертва, Машка рычит на меня как раненый зверь, а Анна принимается при первой возможности играть в следователя. Что скрывать, я и сам не прочь изобразить из себя Шерлока Холмса. Но даже бесчеловечнейшие во вселенной земные службы отстраняют сотрудника от дела, если среди погибших или подозреваемых кто-то из его близких. Конфликт интересов, видимо, чужд спокойным и уравновешенным грианцам, иначе они не приняли бы эту проклятую форму «допуска к телу». И теперь я был вынужден ходить среди собственных счастливых воспоминаний, каждым нервом ощущая, что Грета мертва. Вынужден только потому, что она вписала меня в какую-то филькину грамоту!
— Пойдем, Ферро. — Анна потянула меня за рукав. — Ты можешь сколько угодно ругаться, но перчатки я надеть обязана. Мы на месте преступления и вроде бы собирались помогать следствию, а не подбрасывать работы криминалистам, оставляя отпечатки по всей квартире. Поэтому давай по делу. Я знаю, что вы с Гретхен дружили, и, судя по тому, насколько яркой и эффектной женщиной она была, догадываюсь, насколько близко дружили. Не буду изображать, что меня это не задевает. Но теперь она убита. Ей проломили голову, а потом повесили на креплении для новой люстры.
— Грета всегда любила блестящее, она обожала светильники. Машка в корпорации ввела освещение в своем стиле, хай-тек, поэтому Грета заказывала с Земли… — заметил я, ощущая, как невыносим мне в стенах этой квартиры деловой тон Анны.
— Сосредоточься, Ферро, — оборвала меня она. — Я понимаю, сколько здесь дорогого для тебя, но без твоей помощи им этого дела не разгрести. Не думала, что скажу тебе это, но — ты должен найти убийцу. Молодую женщину демонстративно подвесили к потолку в собственной квартире. Это не случайное убийство. Это послание. У комиссара есть идеи, но только ты знал хозяйку этой квартиры достаточно хорошо, чтобы понять, кому и что этим хотели сказать. Главный подозреваемый — этот Эверс. Но каков его мотив? Если он убил свою… подругу. — Анна старалась тщательно выбирать слова, чтобы не задеть меня, но сказанное ею все равно царапнуло по живому. — Ударил в припадке ревности и не рассчитал силу удара — это возможно. Затем он выжег систему Сэлли, чтобы уничтожить записи о своем посещении квартиры и компьютера Гретхен. Но зачем подвешивать тело?
— Он копался в компьютере Гретхен? — спросил я вместо ответа.
Анна махнула рукой в сторону суетящихся в рабочей зоне центральной комнаты андроидов и полицейских:
— Они нашли множество свежих отпечатков, перекрывающих отпечатки хозяйки. В базе электронного консьержа остались отпечатки Эверса. Это он пытался войти в компьютер госпожи Эрн, но, похоже, не справился с многоуровневой защитой ее системы. Сэлли, видимо, оказалась защищена не так хорошо. Хотя для того, чтобы выжечь ее, требовался первый допуск, который дает хозяйка квартиры. Ты можешь объяснить мне, с чем это может быть связано?
— Могу, но только тебе. Я не знаю, что из этой информации можно доверить комиссару. Что-то, думаю, он знает и так, но… — Я понял, что шансов оградить Анну от подводных рифов этого дела нет, и продолжил: — Здесь столько секретов, и личных, и корпоративных, от которых зависит не только раскрытие дела, но и судьба корпорации, да что там — всего материка. Мы должны быть очень осторожны, чтобы не навредить…
— Госпоже Ванна? — договорила за меня Анна.
— И Марь тоже. В общем, этот Эверс не просто сожитель Греты…
Умом я понимал: правильнее будет позволить Анне стать в этом деле моим комиссаром. Ее опыт и хватка важнее моей интуиции. Я решил рассказать все, что знаю. Она достаточно умная женщина, чтобы не болтать лишнего. Зато, обладая полной информацией, полученной и от меня, и от комиссара, она сумеет сложить из фрагментов единую картину преступления. Да, в последние годы Анна занималась преступлениями в отношении предметов искусства, но до меня доходили слухи, что до этого она ловила не только безобидных похитителей картин и алчных копиистов.
Я рассказал ей о серых костюмах, которые ищут в «Нако» повод для того, чтобы взять корпорацию под полный контроль, и о том, что Эверс — один из этих проверяющих. Поведал о Машкиных подозрениях на его счет. Я еще ни разу не видел этого Энди, но уже остро недолюбливал его. Не потому, что Грета выбрала его. Единственной женщиной, по отношению к которой у меня время от времени просыпались собственнические чувства, была Анна. Бурная личная жизнь моей матушки приучила меня к тому, что женщина — на редкость увлекающееся существо. И если она начала поглядывать в другую сторону, значит, ты стал недостаточно увлекателен. В своей увлекательности я не сомневался и не считал, что господин Эверс мог превзойти меня. Я не любил его за то, что Гретхен была достойна самых искренних чувств, а он хотел лишь забраться в ее компьютер, чтобы накопать компромат на корпорацию для своих земных хозяев. Может быть, он даже убил ее: или потому, что получил нужное и не мог допустить, чтобы Грета указала на него как на промышленного шпиона и информационного вора, или, может, из-за того, что понял — Гретхен компромата на Марь ему не даст никогда. Они всегда были вдвоем — Машка и Грета, администратор и ученый. Как два полюса, два полушария мозга — противоположные, несоединимые, от природы созданные работать в одной команде. Собранная, холодная, ироничная госпожа Ванна и блестящая, шумная госпожа Эрн. Они обе были слишком гениальны, слишком хороши и умны, чтобы оскорбить их фальшивой любовью. За эту подделку, которую Грета принимала за чистую монету, я и ненавидел Эндрю Эверса больше всего. Мне хотелось, чтобы он оказался негодяем и убийцей, тогда я смог бы наказать его за то, что он стал тем клином, что разделил моих подруг, пошатнул их внутреннюю вселенную. Трещинка, залегшая между хозяйками Чигги, ширилась и росла, угрожая материку. Росла из-за Энди Эверса.
— Значит, Гретхен Эрн хотела строить личную жизнь, а начальница относилась к ее выбору без восторга, — подытожила мои размышления Анна. — Это тоже мотив, Ферро. Думаю, у Марь был допуск к домашнему компьютеру Гретхен. Она могла…
— Она не могла, — оборвал я так резко, что сам удивился злости, прозвучавшей в голосе.
— Ты же знаешь, нужно учесть все.
— Марь не могла причинить вреда ни Грете, ни корпорации, — повторил я, не желая слушать ее доводов. — На Грете держался весь исследовательский сектор.
— Но ведь твоя подруга и сама неплохой изобретатель? — продолжала гнуть свое Анна. — Думаешь, она не справится без госпожи Эрн?
— Наверное, справится. Машка всегда справляется, даже там, где другие дохнут. Но ты не там ищешь, Ань. Виноват этот Эверс. Или кто-то из его хозяев, которым позарез нужен контроль над «Нако». Думаю, комиссара к ним в осиное гнездо не пустят, а ты, как представитель Земли, вполне можешь провести туда нас обоих. На крайний случай здесь в Чигги сейчас гостит еще один представитель Земли. Думаю, Санек сможет помочь нам получить пропуск в цитадель зла.
По выражению ее лица я понял, что на это надеяться не стоит. Но я всегда доверял своей удаче. И то, что мой знакомый «серьезный человек» из органов, которые лучше не поминать на ночь, застрял по вине межпланетных бюрократов в Чигги, было слишком похоже на подарок судьбы. Я такими подарками разбрасываться не привык и решил для себя, что соберу побольше информации и все-таки позвоню Саньку, если не с просьбой о помощи, так хотя бы за советом.
В этот момент вернулся комиссар и заверил меня, что результаты вскрытия будут к вечеру. От мысли, что тело Греты будут резать в морге, меня передернуло, но я выдержал испытующий взгляд Ситтона и начал расспрашивать его о том, что известно следствию об Энди Эверсе и его хозяевах.
Оказалось, комиссар знает больше, чем мы полагали. Эверс — один из младших сотрудников делегации Союза земных предпринимателей, основной целью визита которой является, по документам, внутренний аудит подконтрольного Земле предприятия, проверка документации на соответствие различным положениям, пунктам и набранным бисерным петитом замечаниям, а в реальности — ужесточение контроля над корпорацией.
— Поймите, господа, — проговорил комиссар совсем иным тоном — решительно и скоро, — как полицейский я должен делать вид, что ничего этого не знаю, но моя супруга и двое из троих сыновей работают в «Нако». На прошлой неделе нам выписали для домашних нужд уже второго андроида. Супруга и старший сын полностью отформатировали свои домашние компьютеры и даже телефоны и почистили память домашней системы. Я сам расследовал два покушения на госпожу Марь. Об этом не говорилось открыто, мало кто знает, что при первом покушении хозяйку Чигги спас лишь счастливый случай, она вернулась в кабинет ответить на телефонный звонок, и в лифте погибли только двое инженеров. Во второй раз ее спас Матвей Коновалов.
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Я был зол на Машку за свой страх. От одной мысли, что я мог потерять Иванову, стало так скверно, что я потянулся расстегнуть ворот рубашки. Благо комиссар и Анна оказались слишком поглощены разговором, чтобы заметить мое смятение.
— Поначалу я подозревал начальника безопасности в организации первого покушения, — продолжал Ситтон, — но во время второго он получил несколько осколочных ранений, которые едва не стоили ему жизни. Я полагаю, смерть госпожи Эрн — это открытое предупреждение Марь Ванна. Чтобы остановить смерти, она должна отдать материк. Я не сказал бы вам всего этого, если бы не подтверждение допуска от самой главы «Нако». Видимо, вам доверяют. Поэтому говорю прямо — я считаю, что это очередное покушение. Покойная госпожа академик была правой рукой госпожи Ванна, главой исследовательского сектора. Ее смерть и то, как все было обставлено, можно рассматривать только как последнее предупреждение. Думаю, за этим вполне может стоять Земля, и то, что господин Эверс был близким другом жертвы, только укрепляет меня в этих подозрениях.
Я охотно согласился с ним. Но, к моему удивлению, Анну заинтересовало совершенно другое. Она принялась расспрашивать про Коновалова и подозрения на его счет. Комиссар очень метко и точно описал ей Машкиного боевого гнома, а я мысленно поставил себе галочку — присмотреться к нему повнимательнее. Я уже пожалел, что сбежал из «Нако», не потолковав с шефом безопасности. Меня извиняло лишь то, что — случись этот разговор — он навялил бы мне обещанную пару андроидов. Не хватало еще таскать за собой это высокотехнологичное шапито.
— Скажите, комиссар, — спросила Анна, не глядя в мою сторону, — насколько самоотверженно господин Коновалов предан своей начальнице?
Я даже не успел понять, что делаю: схватил Анну за руку и дернул к себе.
«Не будь ревнивой сукой, — прошипел во мне кто-то незнакомый, — не трогай Машку. Ей и без тебя хватает».
Анна посмотрела на меня долгим холодным взглядом. Я начал извиняться за резкие слова, что-то беспомощно бормоча. Комиссар стоял в сторонке, дожидаясь, когда мы договоримся. Анна молчала.
— Я не хочу искать дурное в твоих друзьях, Ферро, — сказала она наконец, — но и закрывать глаза на факты не намерена. Я буду копать везде, где сочту нужным. И если тебе это не нравится, можешь жалеть, что взял меня с собой. Но я уже на службе, комиссару переслали все необходимые бумаги, и он не против моего участия в деле со стороны Земли. Так что давай без истерик.
Я сжал кулаки, напомнив себе, что сам только что обидел ее, что она — моя любимая и мы просто оба слишком взвинчены всем этим.
— Тогда, надеюсь, ты не будешь против, если мы встретимся с основным подозреваемым, этим Эверсом, а уже потом, если ничего не найдем, займемся копанием в грязном белье «Нако»?
Она кивнула. Комиссар предложил нам свой кар, и мы решили воспользоваться его любезностью.

* * *

Я скоро пожалел, что не позвонил Саньку. С его помощью мы сэкономили бы часа полтора. Штаб делегации Союза земных предпринимателей внешне совсем не напоминал оплот темных сил. Это был трехэтажный дом, скупо отделанный по периметру второго этажа широкой трубой внешнего аквариума, в котором от скуки гоняли по кругу некрупные, чуть больше ладони, сторожевые рыбы. Нас впустили с улыбками, забрали на ресепшен регистрационные карточки и выдали временные пропуска, и все это так быстро и благожелательно, что я даже невольно подумал, что зря обзывал это милое место Цитаделью Зла. Скоро я понял свою ошибку. Следующие два часа нас держали в каких-то крохотных прихожих, зальцах ожидания, холлах, водили переходами, заставляя на каждом шагу подписывать бумаги, бумажки и целые полотнища, допрашивали и вежливо интересовались, вкрадчиво улыбались и строго смотрели между бровей. И все это только затем, чтобы потом впустить в кабинет, который отделялся от входной двери одной лестницей, коридором и парой стеклянных дверей. В кабинете, отделанном с элегантной строгостью, даже несколько аскетично, обнаружилась пара столов, за одним из них и сидел наш подозреваемый. Видимо, его уже предупредили о нашем приходе. Эверс вскочил нам навстречу, но тотчас одернул себя, скрестил пальцы перед грудью и попытался принять деловой вид. Вышло крайне посредственно. Настолько худо, что моя неприязнь к стоявшему перед нами мужчине начала медленно, но неуклонно таять.
Я представлял Эверса другим: рослым красавцем с томным васильковым взором и ямочкой на подбородке, как у героических космолетчиков прошлого. Я специально посмотрел в дороге, что на него можно накопать в сети, и приготовился к встрече с полновесным альфа-самцом.
На первый взгляд все вышеупомянутое было в наличии: и ямка на подбородке, и взгляд, и широкие плечи. Но под васильковыми очами подозреваемого залегли темные тени, героический подбородок обметало едва приметной щетиной, плечи поникли, а сцепленные в надменно-деловом жесте пальцы дрожали.
— Я знаю, о чем вы хотите поговорить, господа, — начал он, едва мы покончили с приветствиями и проводивший нас в кабинет молодой человек в сером костюме скрылся за дверью. — Я не убивал Грету Эрн. Я… любил ее.
Я понял, что верю ему. Анна и комиссар, по всей видимости, оказались не так доверчивы. Под их холодными взглядами Эверс совсем растерялся, и я понял, почему Гретхен говорила о своем ухажере с такой мягкой материнской снисходительностью. За фасадом бравого космолетчика скрывался обыкновенный клерк средней руки, который, в этом я был уже полностью уверен, любил Грету. Но кто знает, насколько это чувство мешало его хозяевам и может ли он им противостоять.
— Мы соболезнуем вашей утрате, — дежурным тоном произнес Ситтон.
— И приложим все усилия к тому, чтобы отыскать того, кто виновен в смерти женщины, которую вы любили, — ласково продолжила Анна, стараясь сгладить впечатление от сухой деловитости коллеги.
Эверс кивал, вновь и вновь повторяя, что понимает — это наша работа, и постарается помочь следствию и ответить на все вопросы.
— Вы были вчера на квартире госпожи Эрн? — поинтересовался Ситтон. Анна достала из сумочки свой дежурный блокнот. Я наблюдал за выражением лица Энди, отмечая про себя едва заметные изъяны его героического облика. Маленькие, почти женские уши; то, как он щурился, вглядываясь в лица собеседников, — скрывал, что немного близорук; навязчивое движение пальца, словно он крутил на нем невидимый брелок.
— Вчера я был у Греты только утром. Предупредил, что не приду ночевать — накопилось много работы с отчетами. Она не расстроилась, ответила, что у нее тоже есть над чем поработать. Последнее время она была очень увлечена какой-то идеей и порой сама оставалась в лаборатории или по ночам рассчитывала что-то на компьютере дома. Мы встретились днем, пообедали вместе в кафе, а потом я отправился сюда и просидел до утра. Хотел пойти домой, побриться и переодеться, но тут мне сказали, что ее… что с ней… что она…
Он замолчал, не в силах выговорить страшного слова. Я похлопал его по руке, чтобы хоть как-то утешить, но вышло только хуже. Он дернулся, словно обжегшись, и посмотрел на меня едва ли не зло.
— Вы ведь Шатов? — спросил он, словно прозрев. — Тот самый Шатов, о котором она так много вспоминала. Что вы делаете здесь? Я не желаю разговаривать о ней… с вами! Уходите, прошу вас. Иначе сотрудничества не будет, — последнюю фразу он адресовал комиссару.
Комиссар извинился, не меняя вежливо-равнодушного тона, и заверил беднягу, что без меня с моим «допуском» никак не обойтись. От упоминания о том, что Гретхен оставила «допуск к телу» не ему, а какому-то носатому ухарю из желтой газетки, Эверс окончательно вышел из себя и принялся орать что-то на адской смеси английского, французского и чиггийского, так что мой «апостроф» не справлялся и только истерично попискивал, давая понять, что не может найти русский аналог того или иного выражения.
Анна и комиссар поднялись и пошли к выходу. Всем своим видом Ситтон демонстрировал, что не станет спорить. Он сказал, что пойдет по соседним кабинетам, выберет шишку побольше и повонючее — и мистеру Эверсу придется сотрудничать даже с настверским диктатором Ориенто Гуаче-Сайком и его хвостатой кликой, не то что с мирным хомо сапиенс-сапиенс по имени Носферату Шатов.
Я жестом остановил Ситтона, подошел вплотную к бранящемуся Эверсу. Анна сделала шаг в мою сторону. Кажется, она была уверена, что Эндрю ударит меня. Тогда его можно будет забрать в участок, даже несмотря на все те бумажки, что мы подписали в лабиринте этого дома. Думаю, она, даже не отдавая себе отчета, надеялась, что он мне врежет. Это было бы хорошо для следствия. Гретхен проломили голову явно в состоянии аффекта.
Я взял Эверса обеими руками за предплечья. И вместо того чтобы вырваться и с размаху влепить мне по моим носатым мордасам, он тотчас замолчал и хмуро уставился мне под ноги.
— Ну что за цирк, в самом деле, — сказал я примирительно. — Вы любили ее. Без нее теперь так плохо, что вам хочется убить любого, кто тревожит вашу рану. Перестаньте, Эндрю, этим вы ничего не добьетесь, только заставите уважаемых господ из охраны чиггийского порядка присмотреться к вам внимательнее. Кто знает, что они могут разглядеть.
В глазах Эверса мелькнула и тотчас исчезла искорка страха, но я успел заметить ее и ослабил напор, чтобы наш подозреваемый не закрылся.
— Я понимаю вас, Энди, — проговорил я тише. — Я тоже любил ее. Нет-нет, не как женщину. Мы всегда были только друзьями. Вы останетесь первым и единственным мужчиной… — Я вспомнил нашу вчерашнюю встречу с Гретой в кафе и, несмотря на внезапно заполнившую горло горечь, продолжил: — Для которого она… готова была варить суп. Вы сами понимаете, Энди. Она не могла оставить вам «допуск» из-за вашей службы. Я, хоть и журналист, имею опыт расследования подобных дел и с удовольствием намотаю на кулак кишки из того гада, который убил Грету. Просто помогите мне. В память о ней.
— Вы работаете с комиссаром? — спросил он, еще больше понижая голос.
— И да и нет, — ответил я, поворачиваясь так, чтобы ни Анна, ни Ситтон не сумели прочитать по губам то, что говорил Эверс. — Я помогаю следствию, насколько это возможно, но все же мое расследование остается неофициальным.
— Хорошо, — как-то слишком покорно согласился он. — Я скажу вам, что я думаю о смерти Греты. Только попросите комиссара и его коллегу с Земли подождать в холле.
Я оставил его с пасмурным видом стоять у стола и передал просьбу Ситтону. Комиссар, стараясь не показать, как взбешен таким поведением подозреваемого, предложил Эверсу перебраться в участок, но парень при этой фразе так сжался, невольно бросив взгляд куда-то в угол комнаты, что мы поняли — несчастный Эверс сам здесь на положении заключенного. Видимо, хозяева еще не решили, что делать с проштрафившимся сотрудником, который умудрился попасть под подозрение в убийстве. Мне не пришлось объяснять, почему стоит выполнить просьбу Эндрю. Анна, не менее наблюдательная, чем ваш покорный слуга, сделала те же выводы и, шепнув комиссару пару слов, вывела его в коридор. Мы остались вдвоем.
— Ответьте мне сначала, ее действительно убили, а потом повесили? — взволнованно спросил Эверс.
Я кивнул.
— Хотели изобразить самоубийство?
— Ее подвесили нарочно. Слишком на виду, слишком картинно. Это было предупреждение. Скажите, кого и от чего могли так предупреждать? А главное — кто?
— Я думаю, — пробормотал он быстро, глядя себе под ноги, — тот, кто убил ее, хотел, чтобы это выглядело как предупреждение Земли, адресованное госпоже Ванна. Но… я уверен, что это не так. У моего начальства есть другие… способы воздействия на хозяйку «Нако». Последнее время Грета над чем-то работала. Она молчала об этом проекте, но как-то сказала, что… готова выкупить меня. — Он невесело усмехнулся. — Забавно, правда? Словно я раб. Дело в том, что из организации, где я работаю, действительно трудно уйти. Тем более если хочешь жить долго и счастливо с женщиной, хранящей половину секретов материка, от одной мысли о котором у многих текут слюнки…
— Она хотела сотрудничать с Землей за спиной Марь? — Я не мог поверить такому. Однако какой-то червячок сомнения все же грыз меня, напоминая, что ради Анны я, пожалуй, пошел бы на многое. Но предать друзей? Могла ли Грета подставить Марь и их общее детище под удар земных хапуг? Всего на мгновение, на крошечное мгновение я поверил в это. Самому стало стыдно.
— Не знаю, — ответил Эверс. — Но она уже заканчивала работу над проектом. Наши хотели получить хоть что-то из секретных проектов «Нако», не скрою. Если Грета и правда решила… заплатить своей новой разработкой за мою свободу…
Он не договорил, я не ответил. Машка не могла отдать приказ об устранении Гретхен, даже если та переметнулась на сторону врага. А вот воинственный гном Коновалов — вполне мог броситься на защиту хозяйки. Что, если комиссар прав и Матвей организовал покушения на Марь, чтобы бросить подозрение на землян? Если наберется достаточно доказательств агрессии Земли в отношении Грианы, страны Договора вступятся за обиженную планету, и тогда Чигги станет самостоятельным и скроется от притязаний Земли под крылышком большого межпланетного союза. Если ради такого благоприятного исхода нужно взорвать пару инженеров и получить пулю, такой человек, как Коновалов, мог решиться на крайние меры. Но зачем убивать главу научного сектора?
Я вышел от Эверса, прокручивая в голове разные версии, так что не сразу ответил комиссару и Анне, которые набросились на меня с вопросами. Я рассказал им почти все. И про то, что Грета, по словам Эверса, собиралась предать компанию, и о том, что заканчивала новую разработку.
Анна тотчас уцепилась за эту информацию и загорелась желанием побеседовать с Марь о том, знала ли владычица Чигги, что придумала ее правая рука. Комиссар поддержал ее, уверенный, что новый проект госпожи Эрн вполне может быть ключом к делу. Первым порывом было отговорить их. Мне хотелось защитить Машку. Ей и без того приходилось несладко, а тут еще следователи по делу о смерти Греты, причем один из следователей — та самая «Шатов +1». Я содрогнулся, представив, как может отреагировать Марь. Ответ пришел сам собой: я предложил, чтобы официальные лица отправились к Машке без меня, а я — раз уж договорился — загляну к Матвею за обещанными андроидами.
Я был убедителен и спокоен, и даже Анна не заподозрила, что я уже веду свое следствие путем, все больше расходящимся с торной тропой официального расследования.
Мы расстались в дверях. Церберша Альварес ледяным тоном пригласила комиссара присесть и немного подождать: у госпожи Ванна производственное совещание. Меня она окинула взглядом чуть более ласковым, так что Анна едва заметно скривила губы в ироничной улыбке. Шатов, ты неисправим, читалось в ее лице.
Саша поманила меня к своему столу, запросила доступ для меня, но, видимо, в этой неприступной крепости доверяла мне одна Машка, поэтому Матвей в доступе отказал, зато обещал выйти ко мне собственной персоной.
Он появился через полминуты и повел по все тому же зеркально-темному коридору.
— Я дам вам две сотки, — бросил он через плечо. — Замкнем на вас. Можете настроить прием приказов от доверенных лиц. Но в целях безопасности рекомендую не включать в список более трех человек, к тому же это немного снизит быстродействие. Закрыть вас от пули он успеет, а вот поймать саму пулю — уже нет. Сотка — дорогая модель, будет очень кстати, если вы не станете их трепать и соваться туда, куда не следует.
— А Т-1000 у вас есть? — спросил я нагло, добиваясь, чтобы гном посмотрел мне в глаза. Для того чтобы поговорить начистоту, нужно было застать его врасплох, а с такими людьми, как Матвей, нужно очень постараться, чтобы атака, пусть и словесная, вышла неожиданной.
Он задумался, пытаясь понять смысл моих слов, сосредоточенно-суровый взгляд боевого гнома шаркнул по мне. И я воспользовался мгновением:
— Это вы сожгли Сэлли?
Он остановился посреди коридора, потом быстро схватил меня за руку, хлопнул по стене и втащил в какую-то потайную комнату. Я опешил настолько, что не успел даже разглядеть выражение его лица.
— Гоша, Ринат, Вадик, — скомандовал Коновалов троим крепким парням. Двое сидели за небольшим столом и курили, вполглаза поглядывая на мониторы, расставленные повсюду. На мониторах я заметил разные переходы и кабинет личного сектора Марь. Вся стена представляла собой потайное окно в кабинет Машки. Я невольно подумал о нашем первом разговоре — неужели и в тот день Коновалов и его парни подглядывали за нами через стенку? Но, видимо, даже боясь за свою жизнь, Марь не могла оставить себя без личного пространства. Из тайной комнаты охраны была видна лишь часть кабинета. Угол скрывал от нас стол Марь и кусок длинного стола для гостей. Я увидел напряженную спину Анны и Ситтона, сжавшегося на своем стуле. Видимо, Машка не выбирала выражений при общении с защитниками порядка. Я мысленно обругал себя, что отправил Анну одну, но решил сосредоточиться на своем деле. Машка всегда уважала профессионализм и ум, а моя возлюбленная была и умна, и профессиональна. Без моего присутствия Машке это будет проще заметить.
Коновалов тем временем заблокировал дверь за своими подчиненными, которые мгновенно, избегая основных камер, рассредоточились по коридорам вокруг кабинета начальницы.
— Вы, кажется, хотели поговорить о чем-то? — с угрозой начал Матвей, надвигаясь на меня. Несмотря на скромный рост, он выглядел более чем убедительно. Я развалился в кресле, приняв самую расслабленную и вольную позу, на которую был способен. Коновалов, поняв, что нахрапом меня не взять, сел рядом и тотчас выключил всю свою грозность. Деловитая холодность грианцев всегда была мне по душе. Опера в Чигги никогда не станут бить вас, они будут допрашивать, строго и холодно. Годами. Благо законы Чигги позволяют никуда не торопиться.
Поначалу я предполагал, что Коновалов — землянин. Один из тех, кого Марь переманила к себе строить Россию по правильным, ею самой созданным лекалам. Но сейчас, заметив, как Матвей похож на комиссара, я понял, что он местный. И наверняка при рождении звали его не Матвей и совсем уж не Коновалов. Имя он поменял ради карьеры. Ни для кого не было секретом, что Марь охотнее брала на работу людей с российскими паспортами или хотя бы именами.
Коновалов наклонился ко мне, положив руки на колени, и спросил почти без интонации:
— Насколько я понимаю, вы имеете «допуск», и значит, я должен помогать вам как официальному следствию?
— Не сейчас, — столь же холодно ответил я, не меняя расслабленной позы. — Сейчас вы можете не помогать следствию, а сказать правду. Если мы договоримся, эта правда не уйдет дальше меня, обещаю вам. Но только в том случае, если не вы виновны в смерти Гретхен Эрн.
— Я не убивал госпожу Грету, клянусь океанами восьми материков. — Он соединил пальцы в грианской клятве и приложил руку к правому плечу. Я кивнул, принимая его клятву. Даже чиггийский грианец не станет разбрасываться такими словами, а уж на первом материке за нарушение клятвы океанами просто утопят, не раздумывая — во имя великих братьев-океанидов Орва и Эба. В Чигги орвианцев оставалось не так много. Магдола была католичкой. Креб предпочитал позиции разумного атеизма. Я знал, что их новая бина — Линда — орвианка, но поговорить с ней о религии мне как-то не довелось.
— Веруете в Орва и Эба? — спросил я прямо.
— Глубоко, — отозвался он, как велела традиция, и вытащил из-за ворота костяную спираль на золотой цепочке. — И второй раз такой клятвы повторять не стану. Я не убивал госпожу академика.
— А Сэл? Ваша работа? Или ваших людей?
Он не стал отпираться. Только попросил не передавать эту информацию комиссару до тех пор, пока это возможно. Сигнал о смерти Греты пришел ему на пульт с ее биометрического браслета — такие браслеты Марь выдала всем ценным сотрудникам после первого покушения, чтобы при разборе завалов после любого взрыва можно было первым делом определить, кто остался в живых и где их искать бригадам спасателей. Он тотчас выехал на место. Браслет показывал невозможность реанимации, поэтому ребята приступили к осмотру квартиры. Следов преступника не нашли, но обнаружили свидетельства неоднократных попыток вторжения в личный компьютер и систему дома.
— Вы должны понимать, что в сложившейся ситуации я обязан был очистить все. Я позвонил в лаборатории и заблокировал доступ к компьютеру госпожи Эрн, туда тотчас выехала группа андроидов с первым допуском. Госпожа академик работала над проектами повышенной секретности. Существует определенный порядок действий. Я ввел коды ликвидации информации в домашний компьютер. Естественно, перед тем, как замести следы работы опергруппы и выжечь Сэл, мои люди попытались снять информацию об убийстве. Но на камерах ничего не нашлось. Интеллектуальная квартира госпожи Эрн была перепрограммирована, причем мы нашли в ее памяти несколько следов, довольно ловко спрятанных, — явно работал не просто клерк в сером пиджачке, а хороший программист, знакомый с разработками «Нако». Думаю, именно он и направил вас ко мне. Эверс. — Я удивленно посмотрел на Матвея, и тот кивнул: — Да-да, я знаю, что на мысль пообщаться со мной вас натолкнул именно Эндрю Эверс. Так вот, Эверс только прикидывается дурачком-исполнителем. На Земле, в Москве, его звали иначе — Эм Джи, Максим Житнов. Очень хороший хакер. По официальной версии, он все еще в розыске. Но наши земные друзья оказались проворнее, чем хотят показать.
Я с досадой вспомнил о своих подозрениях насчет Эверса — прав был внутренний голос. То, что все это дело вертелось вокруг Греты, выводило меня из себя. Не будь таким страшным для меня подозрение, что Грета хотела продать землянам секреты «Нако», я бы еще тогда, в кабинете, несмотря на то, как виртуозно матерился Эверс по-английски, заметил его единственную ошибку — то, что он сказал «слюнки текут». Русский. Засранец.
Я уже представил, как вернусь к Эверсу и прижму этого гада к стенке. Я был уверен: он знает больше, чем рассказал. Может, и не он убил Грету, но он обманул ее и пользовался ее доверием, чтобы копаться в ее компьютере, добывая данные для хозяев. Даже если его держат силой или грозят тюрьмой, как можно было обмануть такую женщину, как Грета?!
— Вы уверены, что Энди Эверс и Максим Житнов — одно лицо?
Коновалов кивнул:
— Могу предоставить вам материалы. Мы давно ведем его, но пока не имели возможности вмешаться в ситуацию.
— Думаете, он мог убить Гретхен?
Коновалов задумался.
— Скажу точно, он был в тот вечер у нее дома, — проговорил он медленно, — мои ребята из андроидной группы, что работала тогда с Сэл, могут дать снятую с нее информацию. Но доказать, что именно он перепрограммировал квартиру и затер следы своего присутствия, мы не можем. Есть шанс, что сумеет комиссар. Знаю, Ситтон — хваткий и умный, лучший в Чигги. Знаю не понаслышке. Ваш комиссар выдолбил колодец у меня на темечке, пока расследовал покушения на госпожу Ванна. Может, он и его эксперты сделают больше, чем мы.
— Вы передадите ему записи Сэл?
— Если они еще не уничтожены. — Коновалов откинулся на спинку кресла. — Вы знаете, какова сейчас ситуация. На этих записях не только следы пребывания Эверса, но и работа андроидной команды «Нако». Лучше, если такие вещи не окажутся преданы широкой огласке. Если мы обрежем пленку, предоставив только фрагмент, — это уже не будет считаться уликой и не поможет вам взять Житнова и прищемить хвост его начальству. Но вы правы, я поговорю с комиссаром и вашей подругой.
Я повернулся к потайному окну. Анна и Ситтон уже поднялись со стульев, но все еще не двинулись в сторону двери. Анна что-то горячо объясняла невидимой мне Марь. Та, по всей вероятности, пока сидела за столом.
— Матвей Петрович, — раздался откуда-то из-под потолка ледяной голос Машки, — зайдите на минутку. У нас гости из комиссариата.
Я в который раз удивленно посмотрел на Матвея. Он только пожал плечами и чуть улыбнулся, словно говоря «я же ее знаю».
— Извините, начальство требует, — и он двинулся к двери, на ходу вызывая обратно своих ребят.
— Последний вопрос, — не удержался я. — Ведь все это вы делали, пока Грета висела там, на крюке. Почему вы ее не сняли?
— Ее уже нельзя было спасти. А тот, кто оставил нам такое предупреждение, сними мы тело с крюка, догадался бы, что до полиции квартиру уже вычистили. Нам просто требовались кое-какие козыри в рукав, господин Шатов. За восьмой идет нешуточная война, и если пока кровь не льется по улице, то это не значит, что в Чигги все безоблачно счастливы, как в колонии «детей моря» на четвертом материке.
Он вышел. Я остался в секретной комнате. Трое ребят заняли свои места. Тот, кого звали Ренатом, внимательно изучил — на всякий случай или от скуки — мой «допуск» и регистрационную карточку. Я смотрел через его плечо в кабинет Марь. Вошел Матвей, Машка появилась из-за стола. Не думал, что Анна на полголовы выше ее — всегда казалось, что выше Ивановой может быть только Джомолунгма. Она всегда умудрялась смотреть на всех сверху вниз, но с моей любимой, похоже, этот номер не проходил. Следователь Берг держалась безупречно. Ее волнение было заметно лишь по тому, как она постукивала по столу указательным пальцем, от чего на белой перчатке наверняка остался след желтой пыльцы чахлого цветка, на который Марь в раздражении выплеснула остатки кофе. Какое-то время она вертела чашку в руках, и я всерьез забеспокоился, не шарахнет ли она ее об стену. Но Иванова совладала с собой и поставила посудину на стол.
Я не слышал, о чем они говорили. Но видел, как Матвей вынул из кармана и протянул Ситтону ярко-розовый брелок. Я вспомнил его — Гретхен заказала себе в прошлом году несколько таких, как всегда по своей сорочьей привычке купившись на блестящие нереитские кристаллы огранки знаменитого Вивио Ленна. Внутри брелока умещалась довольно объемная карта памяти. Коновалов мог бы отдать ее и мне, но ушлый грианский гном знал, на какой бутерброд гуще мазать повидло.
Комиссар взял брелок и чинно поблагодарил за помощь Марь и Матвея Петровича. Пока они пожимали друг другу руки, Анна присела, подняла что-то с пола и быстро спрятала в карман.
— Пойдемте, господин Шатов, — обратился ко мне Ринат, — на вас два сотых от компании выписано. Вадик вас проводит.
Вадик, крепкий парень с залепленной пластырем длинной царапиной на правой скуле, побрел к двери, косясь на товарищей.
— Чайник без меня не ставить, — шепнул он в дверь, когда я вышел в коридор, — а то в следующий раз к начальству под пепельницу сам полезешь.
— Что, хозяйка аудиторов встречает, а у холопов чубы трещат? — спросил я у своего сопровождающего, но он только скривился и зло глянул на меня.
— Не ваше дело, господин Шатов, наши чубы. Вы небось тоже с Земли.
Взгляд у него был нехороший, и я решил счесть разговор иссякшим. Следовало поскорее развязаться с этими андроидами и переговорить с Анной.

* * *

Я приготовился ходить еще пару-тройку дней в сопровождении «соток». Знал о них я более чем достаточно, было дело, известный сейчас на всех планетах Договора военный корреспондент Серега Синевицкий спал у меня на диване в прихожей, когда разводился с третьей женой. И фотографии миротворческих войск, почти полностью закупленных богатыми державами со складов в Чигги, долго висели на моем компьютере. Я ожидал увидеть пару знакомых нордических физиономий. Лица своим андроидам Машка всегда разрабатывала сама — пригодился почти зарытый в землю талант художницы. В каком-то очередном бунтарском порыве Марь сделала «соткам» такие возвышенно-прапорские рожи, что — увидев раз — забыть их ты уже не мог.
Каково же было мое удивление, когда навстречу мне вышла пара Августов. Точные копии того «мирного атома», что копался в огороде у Райсов и сторожил у калитки Полины Радионовны. Я вздрогнул и понял, что именно настораживало меня в этих хозроботах. Слишком уж высокая реакция для андроида, предназначенного для вворачивания перегоревших лампочек и спасения застрявших на дереве кошек. Выводы напрашивались неутешительные. Я с трудом поборол желание позвонить Машке и задать один из самых основополагающих вопросов современности: «Что ж ты, зараза, творишь?»
— А почему у них такие лица? — спросил я машинально у своего провожатого.
— Приказ начальства, — ответил Вадик, — не обсуждается. Всей линии фасад заменили. Здесь подпись. И сюда ткните.
Я приложил палец к нескольким сенсорным экранчикам, которые подсовывал мне под руку миловидный мальчик лет восемнадцати со значком компании на лацкане, черкнул стилом в нужных строчках. Мальчик, с невероятной скоростью перебирая пальцами, ввел мои личные коды в систему «соток», и те тотчас повернули ко мне головы, вежливо требуя авторизации.
Я, не утруждая фантазию ерундой, попросил их откликаться на Первый и Второй, задал ближний круг в метр, периметр — двадцать, внес в список «доверенных лиц» Анну. Начало списка автоматически украсили Марь и Матвей Петрович. С Машкой я легко пошел бы в разведку, но Коновалову не доверял. Однако как ни пытался стереть его из списка — программа верещала, что мое решение ошибочно и выселить начальника безопасности «Нако» из головы моего боевого андроида не представляется возможным. Пришлось смириться и не тратить времени на ерунду, если я хотел перехватить Анну и комиссара, которые уже наверняка покидали здание корпорации.
К выходу я рванул почти бегом. Первый и Второй топали за мной, держа положенную метровую дистанцию, так что едва не наступали мне на пятки. Но торопился я зря. Уже в дверях ожил коммуникатор. Я, по привычке игнорируя видеосвязь, включил только голос и прижал трубку к уху.
— Ферро, — проговорила Анна, как всегда не тратя времени на приветствия, — мы не стали тебя ждать. Есть новая информация. Я проверю алиби Коновалова. Как сможешь, приезжай на квартиру Эрн. Комиссар сейчас перешлет тебе запись разговора с твоей подругой и ее ручным бультерьером. Благодаря ему, кстати, у нас есть кое-какие зацепки. И… андроидами сильно не свети. До связи.
— Привет, — отозвался я, едва в ее сплошном монологе наметилась брешь, но Анна уже отключилась. Пиликнул почтовый клиент — пришел файл от Ситтона. Мы с «парнями» вызвали такси, и пока добирались до дома Гретхен, я успел прослушать присланное комиссаром. Марь была невежливой и нервной. Заверила, что с Гретой в вечер ее смерти не виделась. Гретхен звонила ей, хотела поговорить без свидетелей о своей новой разработке, но на встречу так и не приехала. Марь работала в своем кабинете, когда получила сигнал с браслета Гретхен. Тотчас вызвала Коновалова и отправила его и бригаду медиков на квартиру Греты. На вопрос, почему она не позвонила в службу городской медпомощи, Машка огрызнулась, что городские не принимают сигналы от браслетников. Были случаи, когда биометрический браслет сбоил. И в этот раз она сперва решила, что виной всему сбой. Потом позвонил Матвей и сообщил, что сбоя не было и Гретхен действительно мертва.
Вопрос о том, отчего служба безопасности сразу не вызвала полицию, едва не вывел Марь из себя. И на записи было слышно, как она пытается сдержаться, но не может скрыть ярости. Процедив сквозь зубы, что разработка Гретхен, чем бы та ни занималась, не должна попасть в дурные руки, она вызвала Матвея. Вопросы комиссара и Анны прозвучали одновременно. Он хотел знать, что известно о разработке госпожи Эрн. Она — какие же руки госпожа Ванна считает «дурными». Марь ответила комиссару. Андроиды из отдела, которым руководила Гретхен, занимаются расшифровкой ее записей, но, к сожалению, это не так просто.
Пришедший Коновалов избавил ее от необходимости вернуться к вопросу Анны, принявшись рассказывать слово в слово то, что поведал мне.
Комиссар получил из гномьих рук флешку Гретхен, а Анна задала вопрос, который не успел задать я: «Чем Матвей Петрович может доказать свою непричастность к убийству?»
Коновалов заверил, что его карту сотрудника считывали несколько устройств в переходах здания и при выходе, поэтому, когда уважаемый комиссар и его гостья посмотрят электронные журналы посещений, им станет совершенно ясно, что начальник службы безопасности во время убийства Гретхен Эрн был на рабочем месте.
Анна засомневалась, спросила, нельзя ли передать свою карту сотрудника другому. Коновалов промолчал. Для Машки это было последней каплей. Она вспыхнула, заявив, что есть вещь, которую сотрудник «Нако» физически не может передать другому, чтобы такого не зафиксировали системы корпорации, — это браслет биометрии. Отслеживаются не только жизненные показатели, но и местоположение хозяина браслета.
— Саша объяснит вам, где получить данные по перемещению браслета Матвея Петровича. Я дам доступ.
Кажется, Коновалов пробурчал какое-то «но», однако хозяйка отмахнулась от него и выпроводила всех, не слишком заботясь о политесе.
— Что же ты придумала, Грета? — спросил я вполголоса. — Что ты задумала… Машка Иванова?
— Извините, ошибка ввода команды, — отозвался из динамиков искин такси. — Повторите запрос.
Все-таки трудно привыкнуть к будущему. Не к тому, что оно наступает. К этому привыкаешь быстро, как к свечкам на торте. Трудно свыкнуться с тем, что оно наступает дискретно, рывками. Раздражает его непоследовательность. Оно идет по главным улицам, перекраивая фасады, но чем дальше от магистралей, тем тоньше слой будущего и тем прочнее коренится в быту и голове прошедшее. Здесь, в центре науки грядущего, я еду на такси с искином или мчусь на полицейском каре на магнитной подушке. А где-то на Земле в российской глубинке, скажем, в городе N, бабушки все так же смотрят сериалы, гоняя мух с пыльной плазменной панели, и, решив позвонить внукам, долго ищут по комнате старенький исцарапанный девятый айфон. Да что там — взять хоть ноутбук Саши Альварес…
Машке удалось построить Россию будущего. В миллиардах километров от Земли, на маленьком материке, больше похожем на огромный остров. Она проехала по его улицам катком будущего, а совершить такое, ничего не разрушив, все же не по силам обычному человеку. Марь сорвалась, и я ничего не мог с этим поделать. Можно было сколько угодно злиться на Союз земных предпринимателей и тех, кто за ним стоял, можно было раз или два успеть написать о травле чиггийского руководства в нашей «Галактике слухов», прежде чем Михалыч выпрет меня с треском. Но это уже ничего не могло изменить. Ее сломали — покушения, постоянные проверки, смерть Греты. Я понял это сейчас, слушая ее голос в записи. Внешне она еще могла сохранить хорошую мину при плохой игре. Голос выдавал с головой: Марь была готова наделать страшных глупостей. Мне неизбежно предстояло вмешаться и придумать выход, пусть не для Чигги, хотя бы для нее самой.
Для начала прижать убийцу Гретхен.
Второй раз Эверсу-Житнову, клерку с лицом космолетчика, меня не обвести вокруг пальца. Такси уже повернуло в нужный квартал, и я коротко объяснил андроидам задачу, чтобы не устраивать цирка перед комиссаром. Второй остался у дома, Первый поднялся со мной.
— Ваша охрана? — спросил Ситтон буднично. И попросил полицейских снять с андроида номер и включить в список неорганических лиц, допущенных на место преступления. Первый тотчас присоединился к группе людей и андроидов, повторно обшаривавших миллиметр за миллиметром квартиру Гретхен. Судя по лицу комиссара, ничего стоящего они пока не нашли.
— Он жил здесь с ней, — хмуро пробормотал Ситтон, — наследил везде. Думаю, поэтому он и не стер отпечатки с клавиатуры. Был уверен, что вечером Гретхен придет домой и сядет работать. Скорее всего, не первая это для него попытка взлома. Домашний компьютер Эрн не подключен ни к одной сети. Так что удаленно влезть в него шансов не было. Вот и приходилось заглядывать, когда она отлучалась. Матвей Петрович прислал пару своих ребят — они нашли более двадцати затертых следов его присутствия в записях Сэл. Только доказать, что это был именно Эверс, мы не можем. Кстати, Носферату Александрович, совсем забыл передать вам еще кое-что от наших медэкспертов. Наши правила запрещают пересылку результатов криминалистических экспертиз, так что придется по старинке, с листочка.
Комиссар протянул мне несколько распечаток. Сэл все еще была мертва, вечерело, и света в комнате оставалось все меньше. Ребята из группы уже включили фонарики, а андроиды выкрутили на максимум чувствительность глаз. Я подошел к окну и начал читать.
Предположения подтвердились — причиной смерти стал перелом основания черепа, вызванный ударом тонким неострым предметом. В ране обнаружены частицы стекла и пыльца Papilio aequoreus nocturnalis из семейства лилейных.
— Послушайте, комиссар, — обернулся я к Ситтону, — а этот папилио что-то там, как он выглядит? Может, что-то редкое?
Комиссар усмехнулся:
— Видели желтую пыльцу на улицах? Весь город цветет, спасенья нет. Так вот это она и есть, папилио эквореус ноктурналис, «морская ночная бабочка». Ее все просто «бабочкой» зовут. На больших землях не так плохо, у них кунихоры эту «бабочку» хоть немного выжирают, особенно в период яйцеклада. А у нас и на седьмом материке, в Говерси и Элльде, вообще спасения нет. Так что эта информация нам не поможет.
Я снова оглядел квартиру Греты:
— Но у нее-то как раз этой «бабочки» нет. Гретхен любила деревья. Она не потерпела бы в своем доме цветущее растение, тем более такое, от которого все в пыльце.
— Значит, пыльца была на убийце, — отозвался комиссар, — но от этого нам не легче. Сейчас любого из нас щеткой обмети — горсть желтой пыльцы наберется. Это доказывает лишь, что убийца в тот день шел по улице.
Я снова задумался, глядя в окно на занесенный золотой пыльцой двор. Вдруг в доме напротив в одном из окон вспыхнул свет, тотчас погас, но я успел заметить штатив с небольшой камерой и человека, который подглядывал за нами. Моя реакция была почти мгновенной. Я тотчас вызвал оставшегося у двери Второго и сообщил ему координаты перехвата. Сам бросился к двери, едва не снес удивленного Ситтона. Первый последовал за мной.
Когда я, задыхаясь от бега, добрался до двери нужного дома, Второй уже выходил из подъезда, ведя за ворот тщедушного человечка в спортивном костюме. Шпион-любитель был бледен и мелко трясся. Следом из дома выскочила бищина в халате и бигуди, дородная, как все грианки ее пола, и крикливая, как все бабы.
— Забирают сиротку! — заголосила она, и «апостроф» защелкал, переводя с чигги ее истерические причитания. — Папы и жены нет, одна бима осталась. И ведь за что? Ничего плохого мальчик не делал! Если бы я, старая дура, свет не включила, вы и не увидели бы ничего.
Я успокоил ее и заверил, что «мальчик», может статься, делал плохое не впустую, а на благо следствия. И вреда ему никто не причинит, особенно если у «мальчика» окажется запись вчерашнего вечера.
Трясущийся молодой человек перестал дрожать и заверил, что есть. И вообще, он готов предоставить восемь месяцев записей квартиры госпожи Эрн, а также госпожи Видер и близнецов Молл. При упоминании близняшек глаза его загорелись, из чего я сделал вывод, что Грета не давала ему столь интересного материала, как две сестрички, не считавшие нужным закрывать шторы.
Комиссар подоспел как раз вовремя: он получил нужные диски и передал «сиротку» местному полицейскому. Хотя склонность юноши подглядывать за соседками и принесла нам несомненную пользу, парню все равно светило сорок суток и пренеприятнейшая отметка в регистрационной карте. Марь Ванна решено было не докладывать. Секретного бедняга не снял: «рабочий угол» Гретхен находился в особой зоне, которая не просматривалась из окна, но если служба безопасности узнает о существовании подобного материала, нам не дадут даже взглянуть на диски, а если попытаемся — почистят память. Я припомнил, как тошнило после прошлой чистки, связанной с делом саломарца, и не жаждал повторения.
Совершенно растерянная бищина позволила нам посмотреть запись на компьютере ее сына.
Комиссар лучился торжеством. Он настолько расчувствовался, что похлопал меня по плечу, хваля за сообразительность и оперативность. Конечно, умник Эверс поспешил закрыть шторы, как только разулся. Но у нас теперь было подтверждение того, что он находился в квартире Гретхен именно в то время, когда ее убили. Эксперты установили время с точностью до получаса. Эти полчаса, плюс десять минут в обе стороны, Энди Житнов был в ее квартире. Потом свет погас. И зажегся только через двадцать минут — когда приехал Матвей Петрович со своими сотрудниками.
До этого комиссар досматривать уже не стал. Он тотчас принялся звонить своему начальству и добывать ордер на обыск кабинета и холостяцкой квартиры Эверса, а также выяснять, насколько прочна его неприкосновенность как аудитора. Я вполуха слушал его и смотрел на монитор, где в ускоренном в четыре раза темпе разыгрывалась в теневом театре зашторенного окна сцена смерти Сэл. Вот за занавеской снова вспыхнул свет. Мелькнул чей-то силуэт. Десять, двадцать минут. Несколько теней пришли в движение. Одна из них, видимо, остановилась посреди комнаты, еще пару раз кто-то мелькнул, и свет погас. Ребята Матвея Петровича вырубили систему умной квартиры.
— Как думаешь, что это? — Я вздрогнул, когда Анна перегнулась через мое плечо и указала на неподвижную тень. Все никак не могу привыкнуть к тому, как тихо она ходит. Может, я и услышал бы шаги, если бы Ситтон, уже приходящий в ярость от того, как трудно, оказывается, добиться разрешения надеть наручники на представителя другой планеты, не орал так в трубку местного телефона. Оставалось надеяться, что он не включал режим видеофона, иначе его собеседник наблюдал сейчас на экране не самую аппетитную картинку. Связь по местному порой была настолько скверной, что я посочувствовал ему и уже хотел предложить свой коммуникатор, но комиссар был так возбужден, что я не решился приближаться к нему, чтобы не попасть под горячую руку. Он вполне мог не просто позвонить с моего кома, но и конфисковать мой чудо-телефончик от Гриши Комарова до конца следствия.
Я поцеловал Анну, но она отмахнулась и снова указала на тень.
— Не знаю. — Я был задет тем, что она увернулась от моего поцелуя. — Стоит кто-то.
Анна хотела что-то сказать, но Ситтон внезапно перестал орать и, даже не извинившись, обратился ко мне:
— Носферату Александрович, вы, кажется, говорили, что у вас есть знакомые в российских секретных службах?
— Я?!
— Ну хорошо. Не сказали, — согласился Ситтон покорно. — Я предположил. Но ведь ваш допуск и то, как быстро Анна Моисеевна получила полномочия как ваш представитель, говорит о многом.
— Это ни о чем не говорит, — вмешалась Анна строго. — И вам так говорить я бы не советовала.
— Скажите, — проигнорировал скрытую в ее словах угрозу комиссар, — если возникнет крайняя необходимость, вы сможете позвонить вашим знакомым? Мы получили ордер на обыск квартиры Эверса, но… арестовать его будет сложнее. Обыск в рабочем кабинете запрещен. Якобы в его бумагах есть секретная информация. Я, конечно, попробую добиться сам, но… в крайнем случае. Вы же не позволите, чтобы убийца госпожи Эрн остался на свободе?
— Не позволю, — сказал я ему, и комиссар видимо успокоился. — Я позвоню… Если будет совсем край… Но, сами понимаете…
Он кивнул, в нетерпении перебирая пальцами полу своего пальто, и вышел.
— Я свяжусь с вами, когда закончат обыск квартиры Эверса, — бросил он из дверей.
Через минуту от дома отчалила стайка полицейских каров. Анна забрала диск с записью и, вежливо попрощавшись с хозяйкой квартиры, вытащила меня на улицу. Ветер закручивал желтую пыльцу в маленькие смерчи, танцующие у поребриков. Первый следовал за нами, Второй покорно ждал у дома. Заметив, что Анну нервирует присутствие андроидов, я приказал Первому отправиться к Полине Родионовне и предупредить ее о нашем приходе. Второго направил за новостями к Ситтону, добавив комиссара в список доверенных лиц. Вдруг, когда они будут вязать Эверса, понадобится лишняя пара механических рук.
— Так что ты думаешь про ту тень? — снова спросила Анна, едва мое мини-войско исчезло из виду. Я не нашелся, что ответить.
— Я знаю, что ты не захочешь слушать, но я тебя прошу, — Анна говорила быстро и сбивчиво. Может, даже старалась защитить меня, но в тот момент я этого не понял, поэтому тотчас отказался слушать. — Носферату, я не буду обвинять Марь, — умоляюще произнесла Анна, сжимая мою руку, — я просто расскажу тебе о том, что узнала. И ты сам решишь, что я передам комиссару.
Я кивнул.
— Твоя подруга дала мне допуск к базам данных о перемещении биометрических браслетов сотрудников, чтобы я проверила алиби начальника службы безопасности. Его слова подтвердились — Коновалов действительно был на рабочем месте до звонка Марь, который поступил — я проверила через телефонную компанию — через три минуты после смерти Гретхен, зафиксированной браслетом. Когда Марь согласилась на допуск к базам, Коновалов как раз давал мне флешку Гретхен Эрн, и у него из кармана выпало вот это.
Анна осторожно вынула из сумочки пакетик, в котором лежала крупная блестка в виде бабочки. Я тотчас узнал ее — такими бабочками была расшита кофта Греты, когда мы виделись последний раз.
— Я была на квартире раньше тебя и видела тело перед отправкой. Это бабочка с блузки Греты Эрн. Коновалов уверял нас, что не трогал тело, потому что уже не мог помочь. Тогда я подумала, что он мог не трогать тело, но контактировал с живой Гретхен. Возможно, она пришла к Марь показать ей свою новую разработку и наткнулась на Коновалова. Если разработка Гретхен по какой-то причине показалась ему опасной в той ситуации, что сейчас сложилась вокруг корпорации, он мог «серьезно поговорить» с начальницей научного сектора, так что даже оборвал блестки с ее блузки. Так одна из них попала ему в карман. Конечно, она могла носить блузку и в другой день, но тогда, заметив оторванную бабочку, не надела бы испорченную в день смерти. Чтобы проверить эти предположения, я, пользуясь допуском, запросила данные на биометрический браслет Гретхен. Она действительно была в здании, причем в главном корпусе, в тот момент, когда умерла. На той записи, что мы сейчас видели, есть неподвижная тень — это тень подвешенного тела. Я уверена, что Гретхен убили не дома. Ее притащил туда и подвесил Коновалов, а потом вызвал своих ребят, чтобы они угробили систему квартиры и замели следы.
— Думаю, ты права, — заметил я, и отчего-то согласиться с Анной было трудно, но факты говорили сами за себя. — Есть еще кое-что, что подтверждает твою версию. В ране Греты следы пыльцы растения, которого в ее комнате нет. Зато в главном корпусе «Нако» есть большущий куст этого папилио ноктурналис.
— И в кабинете госпожи Ванна тоже, — добавила Анна.
— Да, и Коновалов наверняка много раз в день проходит мимо этих растений. Понимаю, что улики не слишком сильные, а Матвей — не тот, кого можно взять голыми руками. Но мы ведь уже раскалывали таких умников. Этот гном не умнее нашего профессора Муравьева. Найдется управа и на него. Нужно все это передать комиссару, причем как можно быстрее, пока он не предъявил обвинения Эверсу и не дал землянам лишний повод устроить возню.
Я попытался вызвать Ситтона, но его местный мобильный телефон не отвечал. Тогда я вызвал Второго. Оказалось, что мы уже опоздали. Комиссар, в азарте растеряв свое спокойствие и бесстрастность, провел операцию на удивление быстро. Эверс сознался в шпионаже, заявил, что забрал розовую флешку госпожи Эрн и отдал ее начальству в попытке купить себе свободу, но, вероятно, сработала одна из систем защиты данных, и флешка очистилась сама. В убийстве Эндрю пока не признался, но согласился добровольно отправиться в комиссариат и настаивает, чтобы его осудили на Гриане и не передавали земным властям. Мэр пока не согласился предоставить Эверсу убежище, но комиссар уверен, что он ухватится за такой козырь в борьбе за независимость материка от Земли. Второй собирался, согласно моему приказу, сесть на хвост комиссару и ехать с ними. Я отменил приказ, попросив андроида передать Ситтону, чтобы он срочно перезвонил следователю Берг, и возвращаться.
— Думаю, комиссар будет несказанно рад, когда узнает, что у тебя есть улики, оправдывающие Эверса, — заметил я, коротко пересказав Анне новости. — Эверс, похоже, знает столько, что можно будет идти с ним к Совету стран Договора и просить защиты для Грианы.
— Полагаешь, расскажет? — с сомнением спросила она. — За такую откровенность его попытаются быстро и без шума убрать.
— Ему и так несладко придется. Гретхен мертва, под них копают. На флешке компрометирующей корпорацию информации не оказалось. Марь крепко держит оборону и, похоже, готовится к войне. Во всяком случае, скажу тебе по секрету, в огородах у сотрудников корпорации копаются не просто домашние помощники, а очень дорогие боевые андроиды. Если сейчас земляне не перейдут к активным действиям, смерть такого ученого, как Грета, привлечет внимание всех планет Договора. Земле перекроют доступ к Чигги, введут миротворцев. Причем, скорее всего — опять-таки собранных на заводах и выращенных в лабораториях корпорации «Нако». И все, накроется бутерброд с маслом. А когда земляне найдут виноватого, тому придется очень туго. Вот Эверс и хочет сесть здесь, в Чигги. Как мученик за правду, посидит недолго, а хорошего хакера Марь всегда к делу приспособит. Тем более они оба действительно любили Гретхен. Надеюсь, Машка это быстро поймет и перестанет относиться к парню с предубеждением. Правда, то, что начальник службы безопасности убил начальника научного отдела, не особо хорошо скажется на корпорации, — я уже мысленно прикидывал, как помогу Машке выкрутиться из этой гадости. — Но Коновалов, я думаю, так просто не даст себя взять. А прессе всегда можно скормить трагическую историю любви в шекспировском стиле. Не будь я Носферату Шатов, если через месяц все журналы и газеты планет Договора не будут перепевать на разные лады то, что я напишу, как доберусь в редакцию.
Наверное, я выглядел довольным, потому что Анна посмотрела на меня с какой-то почти материнской жалостью.
— Пойми, Ферро, Коновалов мог убить Гретхен, если она представляла опасность для компании, но… — Она едва коснулась моего плеча, словно прося прощения. — Ему должен был кто-то приказать. Он просто не мог знать о разработках Эрн. Такие вещи сначала обсуждаются с руководством. Над Гретой была только Марь! Если Гретхен предложила ей отдать разработку землянам, чтобы выкупить Эверса, Марь вполне могла счесть ее угрозой и отдать приказ.
— Не могла! — выкрикнул я, и из зарослей у дороги поднялись какие-то стрекозы и с тревожным пением унеслись к темнеющему горизонту. Ветер бросил в лицо горсть желтой пыльцы. Пришлось зажмуриться и с усилием потереть пальцами глаза.
— Прости меня, Ферро, видит небо, я не хотела, чтобы так получилось. Но все улики ведут к ней, — прошептала Анна, неверно истолковав мой жест. Она с ласковой жалостью погладила меня по голове. И это взбесило еще больше.
Я выругался, сбросив ее руку, сообщил, что переночую у Райсов, и пошел прочь, оставив ее одну в быстро сгущающихся сумерках. Всю дорогу до улицы Фрегата я обещал себе, что найду доказательства Машкиной невиновности. Не думал, что женщина может так ревновать, чтобы пытаться повесить на соперницу убийство. Это было дико, гадко, не укладывалось в голове, но еще более диким было думать, что Машка могла убить Грету.
Да, признался я себе, Маша стала другой. Еще в прошлый мой визит, когда закрутилась вся эта каша с наркотиками и убийством Евы, она казалась встревоженной, но за прошедшие месяцы моя собранная и ироничная подруга превратилась в истеричку. «Может, ты не так хорошо знаешь ее, как тебе кажется», — вкрадчиво и ядовито проговорил кто-то внутри. Яд сомнения мгновенно бросился по сосудам к сердцу и легким. Стало трудно дышать.
Когда вдали показался увитый подсвеченными аквариумами дом Райсов, я почти бежал, стараясь прогнать нарастающую панику. Вид аккуратно подстриженного газона, медленно плывущих вокруг дома сторожевых рыб немного успокоил меня, но дверь открылась, и на пороге показалась прямая фигура Августа. Рядом тотчас возникла вторая — один из моих «соток» перехватил сигнал телефона и направился по вероятному адресу.
Андроиды едва заметно обменялись взглядами. Видимо, Второй патрулировал территорию и теперь сдавал пост. Август нырнул во тьму. Второй сообщил, что комиссар получил мою просьбу.
— И, прежде чем войти в дом, отдайте, пожалуйста, диск, — вежливо попросил он бесстрастным голосом.
— Вы копируете вашу информацию в общую систему корпорации? — спросил я его устало. — Матвей Петрович уже все знает?
— Да, — отозвался андроид. — Мне поступил приказ производителя. Это доминирующая задача для любого андроида сотой серии «Накосивикосэ». Вы обязаны отдать диск, после чего ваши функции хозяина для меня и Первого будут восстановлены.
— А если я откажусь?
— Мне придется применить силу. — Он невозмутимо продемонстрировал мне электрошокер в своей руке.
— Диск у следователя Берг. — Скрывать не имело смысла. Второму достаточно было просто обыскать меня, чтобы прийти к такому выводу. — Разрешите, я позвоню ей и уговорю отдать его Первому. Я не хочу, чтобы она пострадала.
Я набрал Анну. Она долго не отвечала. Тогда я включил видеорежим и, держа телефон на вытянутой руке так, чтобы в кадр не попадал преградивший мне путь Второй, записал визуальное сообщение.
— Аня. — Я старался говорить ровно, чтобы она не почувствовала моего беспокойства. — У Полины Родионовны тебя ждет один из моих андроидов. У него приказ забрать диск с видео из квартиры «сиротки». Отдай, пожалуйста, без вопросов. Вспомни, что я говорил тебе о «домашних помощниках».
Я надеялся, что она поймет меня самым что ни на есть неправильным образом и решит, что я забираю диск, просто из вредности и обиды не пришел сам, а послал «бойца». Тогда она не будет цепляться за улику и не пострадает. Если же все-таки догадается, что приказ отдал Коновалов… Я старался не думать, что может произойти, если Анна окажется столь проницательной.
Она перезвонила через минуту и набросилась на меня с упреками. Но я почти не слушал, радуясь, что она сочла меня капризным гадом и просто отдала запись. Первый прибыл через полчаса — видимо, отвез диск Матвею Петровичу. Извинился за проблему с подчинением. Сердиться было глупо. В конце концов, я всегда знал, что Марь не берет на работу дурачков.
Я велел андроидам присоединиться к Августу и патрулировать дом на случай, если земляне тоже захотят со мной побеседовать. Не хотелось, чтобы все эти шпионские страсти нарушили благословенный покой дома моих друзей. Однако покоем там и не пахло. Моего прихода, казалось, никто не заметил. Магдола пробежала мимо меня наверх, хлопнула дверь. Из кухни доносился тоскливый голос Линды, кажется, она что-то выговаривала Кребу. Подниматься наверх за Магдолой было неприлично — она явно закрылась у себя в спальне. Я двинулся на кухню.
— Нет, пусть уезжает, пусть едет одна, — рыдающим контральто давила Креба Линда. — Я не сделаю и шага по той проклятой планете. Даже не уговаривай меня помириться с ней, милый, я люблю Магду, но это переходит всякие границы.
Я выключил переводчик, не желая невольно подслушать их, но, к несчастью, и без «апострофа» понимал все до последнего слова. Неудивительно, уже лет десять я проводил на Гриане каждый отпуск.
— Ты же не скажешь мне, что поедешь с ней? — Линда всплакнула. — Не оставишь меня одну.
— Я буду здесь, Линда, — заверил Креб тихо. Я негромко постучал, давая понять, что они уже не одни, но мне не ответили. Пришлось заглянуть в дверь. Креб сидел на стуле в центре кухни и чистил ружье. Рядом с ним на столе было разложено и другое оружие. Линда стояла ко мне спиной и продолжала свой слезный монолог, поэтому не заметила меня. Креб поднял голову, увидел меня, но тотчас опустил глаза и продолжил водить ветошкой, отчищая одному ему приметное пятнышко.
— У тебя и Магдолы есть дочь, я понимаю. Она с тобой много лет, а я… я просто полюбила вас. Но она уже бросила меня, уже отказалась от меня, чтобы лететь туда, в этот ад.
— Моя дочь живет в этом аду и ни разу не пожаловалась мне.
Я потихоньку отошел от двери и двинулся к выходу, думая, где переночевать. Попроситься на ночлег к Машке? Тогда на отношениях с Анной можно окончательно поставить крест. К тому же теперь, когда Коновалов уверен, что мы идем по его следу, он не подпустит меня к Ивановой и на пушечный выстрел. Я набрал ее номер, но так и не решился нажать кнопку вызова. Слишком многое придется объяснять, во многом оправдываться.
— О, не говори мне о вашей Хлое, — в голосе Линды, донесшемся из кухни, прорезались обвиняющие ноты. — Ты можешь сколько угодно поддерживать Магдолу, но я не стану делать вид, что ничего не произошло. Хлоя опозорила семью! Она покинула родной дом, чтобы жить в России! С андроидом! Она предала орвианскую веру, что там — самую суть женщины. О нет! Язык не поворачивается назвать ее женщиной. Она же биологическая землянка, дочь наркоманки. Чего можно ждать при такой наследственности?! Хорошо хоть остальные дети не пошли по этой тропке. Но если у нас будут еще малыши, я не позволю испортить их этой земной гадостью.
— Не уходи, Ферро. — Магдола быстро спустилась по ступенькам и крепко обняла меня. — Не хватало еще, чтобы гости тайком бежали из этого траурного дома.
Мы постояли немного, обнявшись, и она повела меня в комнату для гостей. Я попросил не готовить мне постель и улегся на диване. Магда села у меня в ногах, нисколько не смущаясь. Видимо, она уже считала меня едва ли не членом семьи.
— Скажи, Носферату, — проговорила она после недолгого молчания, — это правда, что Чигги будет воевать с Землей?
Я честно признался, что не имею понятия.
— Наш домашний андроид каждую ночь сторожит около дома, — сказала она печально. — Мне от этого не по себе, но если земляне введут войска, тогда без Августа у нас совсем нет шансов. Я уже отослала детей к бабушке на второй материк. А сама вот думаю — к Хлое. Но Креб упирается, хочет воевать. Говорит, за свой дом надо сражаться. А я не хочу сражаться, Ферро. Ведь тогда нас раздавят, а он никак не понимает. Пусть воюет корпорация.
Она замолчала, глядя в пол. Я погладил Магдолу по плечу, но нужные слова никак не приходили в голову.
— Может, и наладится все. — Прозвучало это как-то неуверенно, и Магдола не поверила ни на йоту. Все так же молча она поднялась и скрылась за дверью. Через пару минут крики на кухне перешли в глухой ропот, а потом и вовсе стихли.
Я достал коммуникатор и включил запись допроса Машки. Я слушал снова и снова, все больше понимая, что совсем не знаю ее — не знаю той издерганной и нервной женщины, которой она стала.
— Откуда у тебя это? — Голос Магдолы вывел меня из задумчивости. — Это из полиции? Когда они записали ее?
Удивление на моем лице говорило само за себя.
— Сегодня утром, — ответил я, все еще не понимая, о чем речь. Магдола прикрыла рот рукой и заплакала.
— Прости, Ферро, прости, — всхлипывая, бормотала она, — я думала — это Ева. Голос не совсем ее, но… Она говорила именно так… Когда заболела. Эта девушка, которую ты слушаешь, она тоже… зависимая?
— Нет, — машинально ответил я, но Магдола только покачала головой.
— Может, ты не знаешь, но если она дорога тебе — веди к врачу. Я могу дать тебе адрес хорошего специалиста. Поверь мне, Ферро, она зависимая. Ева тоже была такой. Она часто плачет? Нервничает? Бросает вещи?
Я только кивал и кивал в ответ на ее вопросы. Магдола прижала ладони к залитым слезами щекам.
— Это очень плохо, — проговорила она. — Я завтра же дам тебе телефон доктора. Это страшный наркотик. Он забрал нашу Еву. Он многих забрал.
— Извини, мне нужно позвонить.
Магдола кивнула и вышла, а я набрал номер Машки. Она не отвечала. Не хотела снимать трубку, но я решил быть упрямей. Я знал, что звонки на все ее телефоны переадресуются на основной мобильный. Скорее всего, какой-нибудь ультрасовременный коммуникатор, который сразу определит, что это я, а также выдаст еще кучу полезной информации о звонящем. Если достаточно долго трезвонить, она вынуждена будет ответить. Хотя бы чтобы обругать меня.
Я положил руку с коммуникатором на подлокотник, пристроив на нее голову, и под мерное гудение вызова тотчас уснул. Этот бесконечный день так вымотал меня, что я не проснулся даже, когда пришел Первый и выключил ком. Он сообщил мне об этом сам, когда я вскочил, не понимая, где нахожусь, и протянул верещащий коммуникатор.
— Носферату Александрович. — Вчера я забыл перейти на голосовой режим, и на экране возник комиссар. Я попытался хоть как-то пригладить растрепанные со сна волосы, но Ситтон был настолько взволнован, что даже не заметил моего заспанного вида. — Вы можете сейчас позвонить вашим друзьям? Хотя бы попытайтесь, прошу вас. У нас забрали Эверса! Пришли ночью, предъявили гору постановлений и увели. Прошу вас!
— Вы говорили с Анной Моисеевной? — спросил я, пытаясь стряхнуть с себя тяжелый вязкий сон.
— Да, — отмахнулся Ситтон, — согласен с ней и с вами. Складывается все красиво. Но если сейчас дернуть Матвея Петровича, мы потеряем материк. А вот с Эверсом — можем все сохранить. Вытурить этих пиджачников за ворота! Прошу вас, Носферату, позвоните друзьям и ни в коем случае не делитесь ни с кем вашими мыслями по поводу господина Коновалова. Мы закончим дело, обязательно, и он ответит за смерть вашей подруги, но в этот момент важнее судьбы тысяч людей. Матвей Петрович сейчас в комиссариате. Используем все грианские связи, чтобы вернуть свидетеля, пока он еще жив. Но, похоже, нужны еще и земные…
Я пообещал ему сделать все возможное. Первым порывом было позвонить Анне, извиниться за вчерашнее и рассказать ей о разговоре с Магдолой. Но в последних вызовах был телефон Машки. Я набрал ее, но она снова не ответила. Только гудки и странный шум, словно кто-то стучит ногтем по стеклу. На какое-то мгновение стало страшно, что я опоздал. А потом стыдно, что ничего не видел. Еще тогда, на свадьбе Юла, все уже начиналось, а я не замечал, не хотел замечать.
Я принялся ходить по комнате, борясь с желанием позвонить кому-нибудь и свалить на него бремя решения. Попросить Анну поговорить с Саньком, выспросить у него, что нам делать. Я был уверен, что Гретхен убил Коновалов. Но только он сейчас мог помочь Машке, защитить от хищников. Грету никто никогда не ограничивал в ее проектах — она творила, что хотела. Может, заигралась. Сделала наконец ту самую «бомбу», что искали земляне. Сделала и понесла показывать лучшей подруге. Могла ли Машка приказать уничтожить проект? Могла. Могла ли приказать убрать Грету?
Я не верил. Не мог поверить.
Чигги и Марь нуждались в помощи и защите. И не важно, чем потом за это придется заплатить мне. Я набрал номер Санька.
Даже на небольшом дисплее коммуникатора было видно, что он обрадовался мне. Откинул со лба льняную челку и чуть дальше отодвинул свой аппарат, чтобы лучше видеть меня.
— Ферро Александрович, — улыбнулся он широко и приветливо, — вот видишь, все не улетим никак. Снова ты во что-то влез? Мне начальство звонило, сказали, что ты безобразишь опять не разбери пойми. Я им сказал, что на отдыхе, мол, пусть сами разгребают. Но вы с Анной Моисеевной мне все же друзья. Вот думал позвонить, как утро будет, а ты ждать не стал. Что случилось-то?
— Послушайте, — проговорил я быстро, словно боясь, что связь прервется, — тут такое дело. Чиггийцы арестовали представителя Земли, прибывшего с командой аудиторов, которые не совсем аудиторы. Он признался в промышленном шпионаже и сдался местным властям сам. Но, пока мэр решал, предоставить ли ему убежище, свидетеля забрали. Он еще в Чигги. Есть ли шанс его вернуть?
— Тут смотря кто за твоими аудиторами стоит, — начал Санек, запустив пятерню в волосы. С куста, стоящего за его спиной, посыпалась желтая пыльца. Он попытался стряхнуть ее, но только перепачкался и отошел чуть дальше от проклятого растения. — Если наши — тогда можешь списать вашего свидетеля. А вот если Союз земных предпринимателей из-под руки нужных структур хотел Чигги вынуть и себе в карман положить, то можно еще покрутить. Давай так, я наведу справки. Через час встречаемся с тобой и Анной Моисеевной на улице Бриза, дом шесть. Попробую придумать, как вам выцарапать хакера. Наши давно хотят прижать Союз, много о себе возомнили. Лезут в межпланетную политику, как взрослые. Ладно, до связи.
Я не успел ответить, как он отключился. От сердца отлегло. Какое-то смутное тревожное чувство еще копошилось в глубине души, но стало затихать, когда я отправился в ванную для гостей, умылся и признал себя условно годным к помощи следствию. Требовалось обсудить все с Анной, а потом решить, что делать с Коноваловым. Пожалуй, я был готов признать правоту комиссара и дать боевому гному вытащить корпорацию из болота. Спасти материк от холодной войны. А потом, когда все успокоится, можно будет спросить с него за смерть Гретхен. Возможно, я холодная расчетливая сволочь. Но, как бы мне ни хотелось, ее уже не вернуть. Вчера такая мысль была бы как открытая рана, но сегодня многое уже затянулось, мысль, что Гретхен Эрн больше нет, улеглась в мозгу поперек обоих полушарий, и меня больше волновали живые. Я попытался вспомнить, к какой конфессии принадлежала Грета, чтобы помянуть ее нужными словами, но так и не вспомнил — как-то не заходила у нас с ней речь о религии.
Поглощенный планированием дня, я пошел на кухню — попрощаться с хозяевами. Первый тенью последовал за мной. Дом был тих и пуст. За обеденным столом, достаточно большим, чтобы вместить всех Райсов и их детей, сидел Креб. В окно я видел, как Линда за что-то отчитывает Августа.
— Магдола уехала ночью. Просила передать тебе это, — проговорил он безжизненно и протянул мне сложенный вчетверо лист, на котором аккуратным почерком был написан адрес наркологической клиники и имя доктора. Я сунул листок в карман.
— Креб, — я не знал что сказать. Райсы всегда служили для меня образцом семьи. И теперь видеть, как распадается то, что казалось неделимым, было тяжело и стыдно. — Просто помни, что она все еще любит тебя.
— Она сама так сказала?
— Да, вчера, — соврал я.
Креб схватил со стола тарелку и со всего маху метнул ее в стену. Линда за окном вздрогнула, но не повернулась. На стене остался едва заметный след, на пол градом осыпались осколки.
След на стене, загороженный цветущей «бабочкой».
Вот что не давало покоя. А еще — я не говорил Саньку, что свидетель хакер. О боже!
— Креб, прошу, переключи Августа на меня. Срочно.
Перемена в моем голосе насторожила его. Креб поднял голову и, встретив мой лихорадочный взгляд, вскочил с места.
— Что случилось? Тебе плохо?
— Не мне. — Я трясущимися пальцами набирал номер Анны. — Но мне очень нужен твой андроид. Аня, — закричал я, едва услышал ее «алло», — срочно переведи на меня андроида Полины Родионовны. Попроси ее, пожалуйста, объясню все при встрече. Обещай бабушке Стерн все, что она пожелает. Хоть всю Землю, только пусть переключит на меня Витязя.
— Что случилось?
— Надеюсь, что ничего непоправимого, — бросил я, — жду тебя у главного корпуса. Вызвони Матвея. Пусть они с комиссаром как можно скорее едут к Марь. Чем больше с ними будет людей, тем лучше.
— Ты самой Марь звонил? — деловито спросила Анна.
— Звонил, глухо. Только щелкает что-то. — Я не успел договорить, как услышал в трубке тот же ритм.
— Так щелкает?
— Да.
— Тогда поняла. — В ее голосе зазвучала тревога. — Около здания телефон не будет брать, так что жди нас. Там прицельно все заглушили. Есть такое оборудование у… некоторых структур. А щелчки — это автоматическая система безопасности пытается сеть восстановить. Что бы ты ни подумал, все хуже. Дело серьезное. Не суйся без комиссара, умоляю.
Я вылетел из дома. Андроиды уже стояли на лужайке, ожидая приказа. Линда дергала за руку Августа, требуя, чтобы он остался, но Креб уже переподчинил «домашнего помощника», введя в хозяйскую строку следом за неудаляемым Коноваловым меня.
— Может, мне с вами? — спросил Креб, отцепляя от себя полные пальцы Линды. — Я сейчас возьму ружье…
— Не надо, Креб, — попросил я его, стараясь говорить спокойно. — Если хочешь защитить свою семью, бери Линду, позвони теще, чтобы везла детей в космопорт. И на Землю. Кто знает, чем закончится то, что сейчас происходит.
— Да что, ради Орва, здесь делается?! — вскрикнула Линда.
Я не стал отвечать ей. Огляделся, думая, как быстрее добраться до главного офиса «Нако». Мой взгляд скользнул по длинному боку семейного авто Райсов и остановился на красной спортивной машинке Линды.
— Линда, я одолжу твою машину? — спросил я, не оборачиваясь. — Первый, заводите.
Линда проверещала что-то по-чиггийски, и на этот раз, по счастью, я не понял ни единого слова, а мой «апостроф» целомудренно шепнул в ухо, что собеседником используется экспрессивная лексика, с которой он не знаком.
— Это противозаконно, — возмутился Первый, когда я повторил приказ завести машину.
— Ответственность беру на себя.
Дверца поехала вверх, впуская нас. Первый ввел экстренные коды, и мы рванули в «Нако».
Я настолько нервничал, что почти не мог шевелиться, иначе начал бы грызть ногти, как школьник. Мы могли опоздать. Что, если…
Я отогнал страшные картины, которые подсовывала привыкшая к полной свободе фантазия. Санек не станет убивать ее. Не зря же он попытался услать меня и Анну подальше от «Нако», на другой конец города, в дом номер шесть по улице Бриза. Он не хотел, чтобы мы пострадали. Не хотел лишних свидетелей? Жертв? А может, зная мой талант совать нос в совершенно не касающиеся меня дела, и совать успешно, решил отвести угрозу.
Если это так — извините, вынужден разочаровать. Я буду именно там, где меня меньше всего ждут. Я должен был быть там все эти полгода, пока моя лучшая подруга из последних сил держалась под напором алчных гадов. Только бы не опоздать!
Я позвонил Коновалову и, поборов желание выкрикнуть гаду в лицо обвинение в убийстве, стал с пристрастием выспрашивать, нет ли у системы безопасности «Нако» каких-нибудь секретиков, который могли бы спасти жизнь Марь. Коновалов не задавал лишних вопросов.

* * *

Мы опоздали! Эта мысль вспыхнула в мозгу вместе с острым ощущением опасности. Я жестом приказал андроидам проверить коридоры. Ни у лифтов, ни в переходах мы не нашли ни единого сотрудника. На этаже дирекции было пустынно и тихо настолько, что казалось, сами стены излучали холод. За столом, где обычно сидела черноглазая секретарша, не обнаружили ни ее самой, ни ее старенького ноутбука. Саша Альварес нашлась недалеко от своего рабочего места, в темной нише для ожидания. Я случайно, боковым зрением, заметил самый кончик ее туфли в темноте между диванчиками и кадкой с «бабочкой». Махнув Анне и андроидам, я свернул в нишу, чтобы взглянуть на девушку и в случае необходимости оказать помощь.
Одного беглого взгляда было достаточно для того, чтобы понять, что Александре Мигелевне Альварес уже не помочь. Матовый свет фонаря, словно луч софита, ярко осветил ее бледное бескровное лицо и черно-пурпурный зев резаной раны на горле. Ее черная туфелька, указывающая носком сквозь стену на кабинет Марь, показалась черной флинтовской шуткой, вроде компаса из мертвого матроса. И одновременно в ее лице, ее наполовину прикрытых веками темных глазах, полуоткрытых губах, разметавшихся локонах была неподвластная смерти неаполитанская красота. Это было лицо Кармен, умирающей на ноже своего жадного любовника. Я не мог позволить кому-то еще узнать страшный секрет этой ошеломляющей красоты и быстро провел ей ладонью по глазам.
— Мертва. Дальше, — шепотом подытожил я, андроиды осторожно рассредоточились по обе стороны от первой двери. Она была не заперта, а только прикрыта. Магнитный замок заклеен какой-то широкой серой лентой. А вот вторые двери оказались предусмотрительно и очень качественно блокированы изнутри. Дверь подсобки охраны тоже была не заперта.
Вся великолепная тройка Марь лежала почти перед самой дверью. Гоша и Ринат свалились прямо на ходу. Вадику повезло чуть больше: он сидел, безжизненно уронив голову на стол.
— Мертвы? — без особой надежды спросил я.
Анна потрогала кончиками пальцев бычью шею Гоши:
— Спят. Богатырским сном. От них еще сутки, а то и двое толку будет как от невыструганного Буратино.
Что ж, подумалось мне, хотя бы у этих троих есть шанс просто проспаться. Что называется, лошадь отделалась легким испугом. Я отодвинул ногой в сторону здоровенную ладонь раскинувшегося, как морская звезда, Рината и ощупью нашел в паре сантиметров над плинтусом две крошечные кнопочки, открывающие тайное окно.
Первое, что я увидел сквозь зеркальную стену, были широко открытые, испуганные глаза Марь. В первый момент мне даже показалось, что она заметила меня и в ее зрачках промелькнула просьба. Может быть, она все еще надеялась, что ее ребята в решающий момент появятся из своего укрытия и придут на помощь своей повелительнице. Двое невысоких, но крепких парней держали Марь за руки и ноги, а высокая женщина с узлом светлых волос на затылке набирала из ампулы в шприц темную жидкость. Машка, собрав последние силы, попыталась вырваться. Ее лицо побагровело, вены на висках вздулись, но ребята держали ее на совесть, а тот, что ладонью закрывал ей рот, запрокинул голову Марь так, чтобы легче было ввести в горло иглу.
— Аня, ствол, — скомандовал я, протянув руку за спину. Я ожидал, что она возразит что-нибудь. Хотя бы напомнит, что я в своей жизни стрелял только из авторучки, да и то не убил ничего, кроме времени. Но она молча положила мне на ладонь свое «боевое табельное». — Анна, поднимаешь стекло, потом прикрываешь меня. Даже заикаться не буду насчет того, чтобы ты отсиделась здесь, в комнате. Женщину беру на себя. Первый и Второй, сразу, как только поднимется стекло, обезвреживаете двоих, которые держат Марь. Желательно, чтобы они остались живы, но я не настаиваю. Витязь, Август, очистить кабинет и приемную.
Андроиды шепотом наметили схему продвижения по «захваченной врагом» территории, построились и расчехлили электрошокеры. Одновременно с тем, как я рванул потайную дверь, Анна с силой нажала ладонью на кнопку тревоги.
В тот же момент пронзительно взвизгнул звуковой таран, а один из андроидов лихо метнул световую гранату. Хотя я был готов к вспышке и резкому вскрику сигнализации, даже у меня на мгновение заложило уши и потемнело в глазах. Но, еще даже не позволив своему организму оправиться от шока, выстрелил. Естественно, я заранее прицелился, рассчитал движение рук и оружия, мысленно прорисовал для себя, как режиссер, всю «картинку», но все равно я мог надеяться только на одно — свою удачу, на ту самую Мюнхгаузенову косичку, за которую судьба не раз вытаскивала меня из выгребной ямы.
Пуля прошла в левый глаз блондинки и вместе с содержимым черепа выбила заколку из ее волос, так что, когда она рухнула на пол, локоны рассыпались вокруг головы золотистым нимбом. Первый и Второй бультерьерами вцепились в парней, удерживавших Марь. Каждый из спецназовцев мог за сотую долю секунды убить ее, но не успел оставить даже царапины. Боевые андроиды всегда удавались Машке лучше мирных работяг. Она еще в школе обожала фильмы про суперменов и универсальных, наполовину механических бойцов. Интересно, как нападавшим удалось вырубить андроидов службы безопасности? Скорее всего, усыпили, так же, как и людей. Не так много в них металла, большая часть тела — выращенные в лабораториях Марь органические части. Палить андроидам мозги они не стали бы — накладно.
Машка сползла на пол, и Анна бросилась к ней, ласточкой нырнув из-за стены на ковер под ногами андроидов. Я даже не успел подумать, просто почувствовал опасность, резко развернулся и, в полете падая на правое колено, несколько раз выстрелил. Точнее, нажал на спуск, потому что я продолжал лихорадочно дергать пальцем спусковой крючок, даже когда стрелять было уже нечем. Одетый во что-то темное парень схватился за правое предплечье, а Витязь, подобравшийся к нему сзади, захватил крупной ладонью подбородок противника, а другой рукой вцепился в его кровоточащее плечо.
Потом, мысленно вновь переживая те несколько минут, я понял, что этого парня я вовсе не почувствовал, во что мне, как неисправимому романтику, хотелось верить, а боковым зрением заметил на хромированной поверхности шарнира Машкиной настольной лампы отражение его неясного осторожного движения. Ребята, надо сказать, были снаряжены только бесшумным оружием: ножами, мономолекулярной нитью, электрошокерами да совершенным знанием рукопашного боя. Скорее всего, и трупов не должно было быть вовсе, естественно, за исключением Марь. И бедная церберша Альварес получила свою смертельную рану благодаря собственной глупости или излишней бдительности. Всю операцию предполагалось произвести тихо и аккуратно, словно трепанацию черепа, и только одиночный вскрик сирены да моя суматошная пальба придали ей сходство с пошлой гангстерской разборкой. Но стрелять больше было нечем, а остальные, и спецназовцы, и андроиды из моего отряда, знали свое дело на пять с плюсом. Я опустился на четвереньки и, чувствуя неприятную саднящую боль в левом колене, пополз по полу в сторону Марь и Анны, почти оглушенный собственной стрельбой. Марь тяжело и часто дышала, а Анна пыталась привести ее в сознание. Наконец Машка открыла глаза, сипло и с чувством произнесла «скоты» и попыталась приподняться на локтях, но, увидев возле своей ноги залитое кровью лицо докторши, снова начала заваливаться на пол. Анна поддержала ее.
— Как ты? — полушепотом спросил я, не обращаясь к кому-то из них в отдельности, и услышал, как эхо моего голоса, отразившись от стен, прозвенело громко и отчетливо. Обе мои дамы повернули ко мне головы, но ни одна не произнесла ни слова: Марь улыбнулась, а Анна быстро погладила меня по щеке. Вокруг в абсолютной тишине шла маленькая, какая-то муравьиная война, бесшумная возня, в которой ухо не вычленяло ни одного более-менее героического звука. Не ощущалось ничего: ни эпического размаха, ни красивого противостояния добра и зла, хотя противники были, несомненно, превосходно обучены и достойны друг друга. Все, что происходило вокруг, вполне сошло бы для обывательского ночного кошмара, но никак не для искрометной удалой статьи великого и могучего гения журналистики Носферату Шатова. Я невольно на мгновение задумался, как некоторые корреспонденты умудряются из всего этого делать эффектное и захватывающее повествование. Было приглушенное сопение парня, которого сосредоточенно душил Витязь; тихий хруст костей справа от меня; словно два жука, вцепившихся в один навозный шар, возились по полу Первый и один из ребят, державших Марь. Первый изловчился и захватил противника за нижнюю челюсть. Казалось, слышно даже, как кровь, перемешанная с чем-то белым, вытекая из развороченной глазницы мертвой блондинки, медленно ползет по паркету в сторону моей ноги.
«Всюду жизнь, мать ее», — мрачно подытожил внутренний голос, и я был с ним полностью согласен. Войнушка завершилась минут за десять, от силы — пятнадцать. Андроиды, оставшиеся в кабинете, быстро обезвредили нападавших и поспешили в конференц-зал на помощь Августу.
Марь, едва придя в себя, вскочила и принялась орать, как фельдфебель, раздавая приказы. Анна проверила телефоны и прочие средства связи, убедилась, что все тщательно заглушено, обесточено и выведено из строя всерьез и надолго, после чего влезла на подоконник, открыла створку звуконепроницаемого окна и дурным голосом завопила «Пожар!». Я услышал, как внизу закричали и забегали.
В этот момент из дверей конференц-зала, в котором продолжалась баталия, грянул полный первобытного азарта окрик Марь:
— Держи, Первый! Уйдут! Второй, перекрывайте лестницу!.. Ты, как тебя?
— Август.
— Август, разблокируйте двери!
Не успел я сделать пары шагов в сторону выхода, как Машка фурией ворвалась обратно в кабинет, вытянула откуда-то из стены пульт и принялась судорожно набирать на нем какие-то бесконечные комбинации.
— Что, сука, коды тебе так хотелось получить? — Марь брезгливо толкнула носком туфли бледную руку убитой мной блондинки и отшвырнула в сторону так и не использованный ею шприц. — Смотри теперь. Если увидишь… Не уйдут твои подельники. Много хотели унести, твари.
— Что они взяли? Кто? — Я мельком оглядел поле сражения и понял, что не вижу среди мертвецов ни Санька, ни бычка Пани.
— Забрали контрольные коды предприятий. Всех. Потом шифры от базы по андроидам. — Глаза Машки лихорадочно блестели. — Считай, взяли армию. Хорошо, я «сотки» сотрудников как домашние провела. По другому списку. Молодец ты у меня, Ферро, сообразил. А я думала, всё. Но теперь хрен им, сукам! Рассчитывали, что, пока эти улепетывают на Землю, меня подчистят и некому будет коды сменить. Передозировку мне хотели сделать. Да я с такой дозой совет директоров принимаю, и никто не замечает.
Она захохотала, молниеносно стуча дрожащими пальцами по сенсорной панели.
Стена в глубине кабинета поехала, и за ней оказалась крошечная комната, чуть меньше той, из которой мы так эффектно появились. Вся комнатка сияла огнями, тускло светились радары, что-то едва слышно попискивало и шелестело.
Машка бросилась в кресло. В этот момент из коридора наконец-то появились новые лица. Гном Коновалов растерял свою самоуверенность. Взъерошенный и запыхавшийся, он бросился к Марь, но она жестом остановила его. И Матвей Петрович послушно отошел, тотчас взяв на себя управление моими андроидами и теми, которых привел с собой. Доктор, появившийся следом за начальником службы безопасности, бегло окинул взглядом место побоища, нас и переместился за плечо к Марь, осторожно, чтобы не попасться начальнице под горячую руку, проверяя ее целость и сохранность. Два паренька, похожих на студентов-первокурсников, уселись по левую руку своей госпожи и мгновенно включились в работу, уткнувшись носами в мониторы.
— Уйдут, сволочи… — зашипела Марь, щелкая клавишами и тумблерами.
— Не уйдут, Марь Ванна. Сейчас картинку наладим, а там уже и звук будет, — заверил один из мальчишек с той великолепной самоуверенностью супермена, которая меня всегда раздражала в Юлии. Я готов был спорить, что эти двое если не сошли с конвейера вслед за моим другом, то как минимум точно из одной с ним партии.
— Матвей, — бросила она, не отрывая взгляда от монитора, — андроидов не вызывай. Им входной канал перекрыли, будешь звать — мозги спалишь. Я потом разблокирую. Работай с теми, что есть. Можешь запросить из города «домашних». «Сотку» я им не сдала. Вот такой, Алиса, твою мать, миелофон.
Доктор едва заметно прикоснулся к голове Марь. Видимо, у нее был жар. Щеки горели, в расширенных зрачках отражались разноцветные огни пульта управления. В руке у доктора словно из ниоткуда оказался шприц. Марь с досадой протянула ему руку, поддергивая вверх рукав.
Я слышал, как за спиной поздновато засуетившиеся сотрудники Марь убирают трупы и восстанавливают связь в кабинете и конференц-зале. Похоже, об этой комнате «с красной кнопкой» спецназовцы либо не знали вовсе, либо не сочли нужным позаботиться, полагая, что такая сложная система активации требует времени, которого у Марь, по их планам, не оставалось.
Едва доктор закончил, Машка сорвала жгут, вскочила из-за пульта и принялась нервно рысить по кабинету, словно посаженный в узкую зоопарковскую клетку степной волк. Я всегда чувствовал в ней это Марсово начало. Еще в школе, глядя, как Машка расчищает локтями дорогу к буфетной стойке, я не исключал, что великий бог-воитель в день ее появления на свет покинул Олимп, чтобы чмокнуть новорожденную в лоб вымазанными амброзией губами.
— Уйдут, взлетают уже, — вновь пронзительно, словно чайка, выкрикнула она и, подхватив со стола фотографию в металлической рамке, запустила ею в стену.
— Не уйдут, — все так же весело повторил андроид за пультом. — Картинка есть. Их там двое. Да и катер они для ухода наш приготовили, «АГ» тридцать восьмой модели. Так что у них один вариант, попытаться выпросить себе жизнь и более-менее льготные условия и сдаться.
— А с этим «АГ» что, не так что-нибудь? — тихо повторила Анна, похлопывая по руке покореженной металлической рамкой. Она явно настойчиво требовала, чтобы я обратил внимание на ее трофей, но таким образом, чтобы все остальные, находившиеся в комнате, моего интереса по возможности не заметили. Я взял у нее из рук рамку и монотонным голосом произнес:
— «АГ» — крошечный космокатер, не оснащенный никаким оружием, даже минимальной защитой. В народе его «Агнец» называют… Использовать в такой операции подобный транспорт — это либо самоубийство, либо ловушка… Их наверняка ждет база сразу при входе в гиперпространственный туннель. На «Агнце» они до Земли не доберутся. Как вариант, могут дернуться на соседний материк.
— Тогда тем более у них шансов нет, — проговорил Матвей Петрович. — У нас с ближайшими соседями очень хорошие отношения, завязанные на крепкой экономической дружбе.
Тем временем я повертел в руках рамку, бросил взгляд на фотографию (юную, видимо только что прилетевшую на Гриану Марь обнимал за плечи благообразный, похожий на священника старик, грудь которого была усыпана трудноразличимыми на фото значками. За плечом старика открыто улыбалась Грета). Я помнил эту фотографию. Она всегда стояла у Марь на столе, но раньше рамка была стеклянной. Видимо, металлическая лучше подходила для метательных целей. Я положил фото на стол и заметил, что Анна указывает глазами на стену, на которой виднелась дыра. Подходить к стене я не стал. Не смог бы — по ноге, которую зацепило в бою, расползалось странное онемение.
Да, есть женщины в русских селеньях. Анне-то откуда знать о Марье-полянице? Я уже привык к Машкиной силище, а Анна была несколько ошарашена. Брошенная Машкой фотография не только пробила толстое покрытие, но и глубоко впечатала в стену край оконного жалюзи. Я посмотрел туда, где в день нашей первой встречи оставила шрам кинутая в ярости пепельница. Там стоял очередной куст папилио ноктурналис, загораживавший свежевыкрашенную часть стены.
Но в этот момент наше внимание привлек голос, сквозь треск помех пробившийся из динамиков в комнате «с красной кнопкой». Видимо, это было уже далеко не начало разговора, просто разъяренная Марь для остроты ощущений вывернула на полную регулятор громкости.
— …дайте нам уйти. Мы мирное судно. Вы же сами понимаете, к чему это может привести…
Машка выругалась на чигги, и только после этого я осознал, что говорили по-русски. Я настолько привык к своему закрепленному за мочкой уха переводчику, что перестал замечать, на каком языке со мной общаются окружающие. Мозг уже сам собой делал монтаж, напрямую соединяя артикуляцию говорящего с текстом перевода, не утруждая меня осознанием среднего звена процесса общения с представителями другой планеты.
Но люди, улетавшие сейчас на «Агнце», говорили по-русски.
— Дайте нам уйти. И мы можем твердо обещать, что ни один из нас больше не предпримет попытки причинить вам вред…
В голосе, искаженном аппаратурой, мне послышались знакомые интонации.
Марь наклонилась к самому микрофону и рявкнула:
— Не вы, так другие. Земля — большая планета. И я намерена сделать так, чтобы на ней стало на пару мерзавцев меньше. Я пленных не беру. Все коды уже сменены. Не страшно к хозяевам с голой задницей прилететь? В расход не пустят?
— Вы же не можете не понимать, Марь?! — снова заскрипел в динамике голос. — Если вы сбиваете нас, вам уже не спасти материк. Официально в катере чета молодоженов из Эйфы.
Я невольно подумал, что эта молодая пара с первого материка, что сейчас якобы летит в «Агнце» в сторону гипертуннеля на Землю, давно мертва. Понятно, что за огород копал Санек у матери.
— Вы и так усложнили все до предела, не пустив аудиторов в лаборатории, закрыв цеха, — продолжал он. — Это последняя черта. Перешагнув ее, вы обречете Чигги и весь восьмой материк на гражданскую войну. Против вас окажется и Земля, и Гриана. Не давайте им повода начать открытое вторжение.
— Что вы, Александр. Повод будет. Повод всегда найдется. Зато я стану значительно крепче и спокойнее спать, зная, что те, кто пришел ко мне с мечом, сами не избежали этой участи. Я готова к войне. Я готова даже к чувству вины за вашу смерть. И готова уничтожить каждого, на ком есть хоть капля вины за то, что моего мира больше нет!
— Маш, ведь он прав. — Анна остановилась за плечом у Марь и положила руку на ее нервно барабанящие по столу пальцы. Она пыталась вырвать для тех, кто сидел в «Агнце», лишние минуты «этого света» и хоть немного смирить демонов, терзавших чиггийскую хозяйку. — Если ты сейчас отдашь приказ сбить их космолет, здесь уже завтра будут десантники. У тебя нет системы противовоздушной обороны. То, что у тебя есть, для объединенных сил Земли не страшнее рогатки.
Марь оглянулась и осторожно, словно боясь пораниться, убрала руку.
— Я все понимаю, следователь Берг. У них есть оружие и большое желание хорошо погулять на готовеньком. А у меня — цеха и лаборатории, в которых рассчитано и собрано восемьдесят процентов их оружия и армии. Так что то, чего у меня нет сейчас, будет в течение суток.
Я почувствовал в голосе Машки задумчивые ноты и понял, что Анна на верном пути. Еще две-три минуты, и она успокоится, химия, что течет по ее венам, возьмет свое. Еще пять минут, и им удастся улететь. Я замер, боясь произнести хоть слово. Нога болела нестерпимо, пальцев я не чувствовал вовсе. Но адреналин не давал зациклиться на боли.
Там, в «Агнце», были те самые люди, которые перерезали горло молодой женщине. Которые, не помешай мы им, не задумываясь, лишили бы жизни Марь. Но я никогда не верил в вендетту и прочие способы договориться с совестью на пару-тройку убийств.
— Маш, ты сейчас отвечаешь не за себя, даже не за Чигги — за весь материк…
Анна снова попыталась прикоснуться к ней, взять за плечо, но Марь уклонилась от ее руки.
— Как говорил в старину один напудренный мужик: «Государство — это я!»
Машка улыбнулась с безмятежностью камикадзе, качнула головой, один из андроидов за пультом поднял палец над «кнопкой» и замер, ожидая подтверждения команды.
— Четырнадцатый, — раздалось из динамика.
— Что? — автоматически переспросила Марь.
— Номер Людовика, которого вы цитируете, — с усмешкой ответили с «Агнца».
— Санек, зачем вы провоцируете ее? — крикнул я, наклоняясь к микрофону.
— Шатов, — отозвался голос. И по его веселой, даже какой-то удалой интонации я понял, что он уже все решил. И вполне сознательно и нарочно выводил Марь из себя. — Носферату, рад, что ты там и жив, везучий мерзавец. С тобой и Анной хуже всего получилось. Хотел вас увести, но ведь ты любопытный как… Прости…
Я не увидел, а только почувствовал, как Марь во второй раз качнула головой. Через секунду на радаре, где звездочкой маячил «Агнец», расплылось и растаяло зеленое пятно.
— Бог простит, — за нас с Анной ответила Марь, откинулась в кресле и закрыла ладонью глаза.
Осторожный доктор тихо приблизился ко мне и вкрадчивым голосом психиатра попросил:
— Разрешите ножку осмотреть?
Мгновенно крошечными ножничками распорол штанину. Обернулся и так же тихо и быстро проговорил:
— Носилки. Пациента в операционную. Быстро. Готовьте растворы по третьей схеме. Восьмая сложность. Ступень одиннадцать.
Ого, подумалось мне. Отпрыгался, Рэмбо носатый. Третья схема по грианской системе нарушений работы человеческого организма — отравление. Восьмая сложность — кажется, нервно-паралитические яды. А одиннадцатая ступень из двенадцати означает, что в течение получаса мне предстоит необратимо превратиться в смиренный и довольный жизнью овощ вроде редиски, в лучшем случае — морковки. И это при хорошем раскладе и с глубочайшим упованием на профессионализм корпоративного медика.
Если же наш добрый доктор окажется не на высоте, ввысь понесется отягощенная нехилым кармическим долгом душа гнусного бумагомараки Носферату Шатова. И это в том случае, если перед тем, как начать кипятить меня в котле с прочими лжецами, прелюбодеями и, кстати, убийцами, мне позволят издали взглянуть на райские ворота и послушать звон апостольских ключей.
Хотя, возможно, мне предстоят такие страдания, что ложь и гордыня, как наиболее мелкие прегрешения, будут прощены и температуру под котлом на градус-другой убавят.
— Стоп, стоп! Какая одиннадцатая ступень?! — Машка подбежала ко мне, присела возле носилок, на которые меня усиленно пытались затолкать. Анна стояла рядом, пока еще не понимая всей серьезности ситуации. Я покорно лег, видя перед собой только ворс ковра и ножку Машкиного стола. Под ножку забилось что-то блестящее. Доктор сделал шаг назад, освобождая начальнице место рядом со мной, налетел ненароком на стол, задел ботинком привлекшую мое внимание блестку.
Радужное крылышко бабочки тотчас пристало к его ботинку.
— Шатов, миленький мой, — зашептала Машка, обнимая меня. Доктор вкатил мне несколько уколов и приготовился отдать приказ поднимать носилки, но Машка не заметила. — Фе, да лучше бы я сдохла здесь, наркоманка проклятая, чем так, — зашептала она. — Не смей умирать. Не смей.
Я гладил Машку по голове и в медленно наступающей дымной темноте видел только полные страха глаза моей любимой.
Мой разум не слишком серьезно отнесся к операции. Организм тоже не подкачал. Если уж не удалось сдохнуть от саломарской дряни, то чего бояться вполне привычного земной и неземной науке яда. Во внутренней клинике «Нако» мне оперативно заштопали ногу и несколько раз прогнали через всевозможные фильтры выделенные мне природой литры крови. Благо действие яда удалось вовремя блокировать.
Но вместо того чтобы отключиться и отдохнуть, мое сознание все крутило и крутило передо мной в сером бреду детали этого дела. И они наконец сложились. Так четко и явственно, что я — пожалуй, впервые за последние двадцать лет — заплакал.
Чья-то рука, холодная и очень нежная, прикоснулась к моему лицу. Меня рвануло обратно из дымной бездны. Я открыл глаза и увидел над собой голубоватый потолок палаты и встревоженное лицо Анны.
— Привет, — сказала она, вытирая ледяными пальцами мои влажные щеки.
— Это она сделала, — проговорил я, поднимаясь. Меня не так-то просто заставить оставаться в постели, когда я способен двигаться и думать. Лучше бы уж прикрутили скотчем или приковали, чтоб не совался под ноги. Хотя, пожалуй, в том состоянии, в котором я находился, ваш покорный слуга вырвался бы из любых пут и понесся по коридору, бледный, звеня цепями. Может, в таком виде у меня оставалось бы больше шансов миновать пост охраны.
Но цепей не нашлось, и вид у меня был скорее жалкий, чем устрашающий. Нога еще сильно болела и почти не сгибалась — медленно отходило обезболивание. Но я сумел довольно быстро подняться и начал одеваться, отчего-то даже не подумав о присутствии Анны. Она не стала отвечать на мою фразу, только опустила глаза, дожидаясь, когда я закончу.
— Что с ней? — наконец набрался я смелости для главного вопроса.
— Комиссар арестовал, — подтвердила Анна мои худшие подозрения. — «Агнец» действительно по всем базам проходит как прогулочный корабль молодоженов. Ее пришлось взять под стражу, чтобы не выдавать властям первого материка.
— Уже предъявлено обвинение… в убийстве Греты?
Анна отрицательно покачала головой:
— Я все время была с тобой. Не успела еще поговорить с комиссаром. Может, ты сам? Кажется, ты знаешь что-то, чего я не знаю. Расскажешь?
Я рассказал. Про блестку на ботинке доктора, про фотографию, которая была в стеклянной рамке, а потом — в металлической, о подозрении Магдолы, что Марь — наркозависимая. Я сложил перед ней весь пазл из хранившихся в моей памяти мелочей.
— Я уверен, Ань, это Машка убила Грету. Точнее — не совсем она. Наркотики, нервы, тот ад, в котором она боролась за материк, пока я наслаждался жизнью на Земле. Мы — ее единственный шанс на спасение. Вместе мы можем придумать, как ее вытащить!
Анна покачала головой, но я не позволил ей говорить:
— Знаю, ей все равно придется сесть. Слишком все запуталось. Но ведь есть же в законах, здешних или наших, лазейка, чтобы сделать срок условным, определить на лечение? Ты ведь сумеешь найти? Я сделал бы это сам, но времени слишком мало. У меня есть приятели среди питерских юристов. Я позвоню по дороге. Жаль…
Я хотел сказать: «Жаль, что нельзя позвонит Саньку». Вспомнил о том, как его не стало, и невольно осекся, дав Анне крошечную паузу в моем монологе, чтобы высказать то, чего я не хотел слышать.
— Я не стану искать, Ферро, — сказала она. — Я передам все комиссару, изложу ему наши выводы и буду надеяться на правосудие. Хотя в нашем случае правосудие — не лучший вариант развития событий. Марь — твоя подруга. Мне жаль, что она стала убийцей. При всей неоднозначности моего отношения к Саньку мне… — она опустила глаза, чтобы я не заметил навернувшихся слез, — мне жаль, что он погиб. Ты скажешь — он сам виноват. И будешь прав. Но он выполнял задание, свою работу. Я тоже сейчас выполняю свою работу. Мы нашли убийцу, и моя обязанность — способствовать поимке преступника, а не искать пути, как помочь твоей подруге избежать наказания.
— Аня, ты не понимаешь… — Я все еще надеялся.
— Я понимаю, но не могу помочь. Марь будет осуждена. Судом какой планеты и какой страны — дело юристов и политиков. Мы с тобой — только помощники следствия.
На языке вертелись тысячи обидных слов. У меня богатый словарный запас, и в нем нашлось предостаточно крепких выражений. Но я сдержался, видя, как тяжело ей дается решение. Ведь она определяла в этот момент не только судьбу Марь.
Мы остановились в дверях, глядя друг на друга. Она — еще в палате. Я — уже в коридоре. Она еще ждала, что я пойму и не заставлю ее выбирать. Я понял, ЧТО она выберет.
Поэтому сделал еще шаг назад, резко захлопнул дверь палаты и запер, оставив ключ в замке. Анна колотила ладонями в дверь, но я бросился дальше по коридору, пытаясь определить, в какой стороне переход в главное здание.
Я несколько раз пытался вызвать андроидов, но они не откликались. Видимо, Коновалов надеялся, что я еще поваляюсь без сознания, поэтому решил пристроить лишние руки к полезному делу спасения утопающей корпорации.
Эти самые руки и схватили меня прямо у стеклянных дверей. Я дернулся пару раз, но без особенного успеха. Первый держал меня за локти, а Второй осторожно обыскал. Но улов составил лишь ручку, коммуникатор, карту регистрации и еще пару горстей какой-то карманной ерунды.
— Теперь я могу пройти?
Они с извинениями пропустили меня, сообщив мимоходом, что Августа и Витязя вернули хозяевам, и я бегом рванул по коридору, в конце которого среди курток андроидов из службы безопасности виднелось пальто комиссара и приземистая фигура боевого гнома Коновалова. Тело секретарши уже убрали. Остался лишь след кровавых брызг на кадке с треклятой папилио ноктурналис да горсти желтой пыльцы.
Я искал глазами Марь.
— Вы ее арестовали? — набросился я на Ситтона и тотчас повернулся к Матвею: — А вы позволили? Вы хоть понимаете, что, если ничего не делать, через пару часов здесь будут представители Земли со всеми нужными ордерами и разрешениями и заберут ее? Она не нужна Земле живой!
— Успокойтесь, Носферату Александрович. — Комиссар потащил меня за руку в сторону. Коновалов только обжег презрительным взглядом и повернулся к своей маленькой армии, давая распоряжения. Не исключено, одно из них касалось меня и моей будущей невозможности даже приблизиться к территории «Нако». — Хотел поблагодарить вас за помощь, — проговорил он слишком уж сердечно, — ваши друзья сработали чрезвычайно быстро. Буквально через час после моего вам звонка с нашим главой связались земные власти, которым… не по душе агрессивная политика Союза земных предпринимателей. Сейчас Эндрю Эверс под охраной грианских властей и готов давать показания. Так что, как только представится возможность, передайте вашим друзьям в земных службах мою искреннюю благодарность.
— Надеюсь, не представится, — оборвал я. От мысли о том, что пару часов назад я едва не отправился на встречу с Саньком, под рубашку прокрался предательский холодок. Но ярость тотчас нахлынула удушающей волной, сметя иней страха. — Ответьте на мой вопрос, комиссар, вы ее арестовали?
— Мы ее арестовали, это правда, — проговорил Ситтон, будто бы извиняясь, — но вы не правы, обвиняя нас. Мы с Матвеем Петровичем, как и вы, хотим только одного — спасти госпожу Ванна. Что бы вы ни думали себе, Носферату, я благодарен ей, как и все чиггийцы, за все, что она сделала с материком и для материка. Поэтому мы и арестовали ее… за убийство Гретхен Эрн. Да, я знаю, что у вас и Анны Моисеевны есть доказательства того, что госпожу академика убил сам Матвей Петрович. Я согласен с вами. Улики указывают на него. Но для спасения главы корпорации от происков земных властей ее нужно осудить здесь и по делу, к которому Земля не имеет никакого отношения, и осудить как можно скорее. Смерть начальника научного отдела — дело внутреннее. В «Накосивикосэ» работают лучшие юристы. Вы же сами знаете, как тщательно госпожа Ванна подбирает персонал. Матвей Петрович выступит свидетелем, косвенные улики, что у нас имеются, отлично ложатся в такую картину. Марь Ванна получит минимальный срок, давайте только…
Он использовал какое-то местное выражение. Переводчик на несколько мгновений задумался и выдал мне в ухо:
— …не будем пороть горячку.
— Просто ненадолго оставим все как есть — допустим, что госпожа Ванна в состоянии аффекта убила свою коллегу.
— Она действительно убила ее, — проговорил я тихо, чтобы не услышал никто, кроме комиссара.
— Вот и правильно, — ласково и терпеливо, как сумасшедшему, улыбнулся мне Ситтон.
— Да нет, вы не поняли, она действительно убила ее. У меня есть… были… доказательства. В общем, я кое-что видел. Улики, которые, как я думал, указывают на Матвея Петровича, на самом деле подтверждают вину…
Я не смог выговорить имени. Комиссар радостно сложил руки:
— Вот и славно. Камень с души. Сейчас съездим в комиссариат, запишем ваши показания. Так даже лучше.
Я не стал слушать его бормотание и сам подошел к Коновалову.
— Почему вы не сказали ему, что Марь наркоманка?
Гном смерил меня тяжелым взглядом:
— А вам не хватает, что она убийца? Будь моя воля, она сидела бы сейчас в шезлонге на каком-нибудь диком аммерском пляже. Но госпожа Ванна отказалась оставить корпорацию. Я не хочу без надобности пятнать ее имя.
— Это пятно может дать ей пару лишних лет на свободе и поможет избежать тюрьмы. — При этих словах в глазах начальника безопасности мелькнул недоверчивый интерес.
— У меня есть номер врача-нарколога, который знаком с моими друзьями. Он подтвердит факт зависимости. Мы быстро соберем комиссию и признаем Марь недееспособной и нуждающейся в лечении. Вместо тюрьмы она получит несколько месяцев, максимум год — в клинике. А потом пройдет второе освидетельствование, результатом которого будет признание ее полностью здоровой. За этот год ситуация с «Нако» так или иначе разрешится, на нее незачем станет давить. Нашей задачей будет удержать Марь от того, чтобы снова ринуться с головой в эту кашу, а также убедить судей в том, что ее прошлые преступления были совершены под действием наркотиков. Не мне вас учить, Матвей Петрович, как убеждать людей.
Он смотрел на меня удивленно.
— Я недооценил вас, Шатов, — проговорил он. — С виду такой пушистый ранимый маменькин сынок… Понятно, почему она предпочла вас. Поговорите с ней, убедите. Меня она уже не слушает.
— Я без кара, — бросил я ему, двинувшись к выходу, — одолжите мне какой-нибудь транспорт, чтобы добраться до комиссариата?
— Зачем? Ее еще не забрали. Марь здесь, в своем кабинете. Просила не беспокоить, пока все не будет улажено. Мы решили, в знакомой обстановке ей будет легче справиться со всем этим…
Я оттолкнул его и бросился к двери ее кабинета. Очередная ряженная под безобидного домашнего помощника «сотка» преградила мне путь. Но за дверью послышался глухой удар, еще один, звон разбитого стекла. И андроид, убрав от меня руки, попытался открыть дверь. Она оказалась заперта изнутри, но «сотки» сработали быстро — и дверь буквально за пару секунд была вырезана вместе с частью стены.
Я рванул внутрь с силой, которой не ожидал от себя самого, отпихнув Коновалова. И успел увидеть лишь ее силуэт в проеме окна. Машка раскинула руки и бабочкой нырнула вниз. Раздался глухой удар. Взвыли нестройным хором сигнализации автомобилей внизу. Мимо меня метнулся к разбитому окну Матвей. Все никак не мог поверить, что ей удалось разбить стекло, которое выдерживает прямое попадание ракеты «земля – земля».
Мне показалось, вся неведомо откуда взявшаяся сила ушла из меня в один момент. Я сполз на пол, не сводя глаз с искореженной оконной рамы. В ней еще торчали острые углы стекла. В груде осколков на полу лежал сломанный нож для бумаг и фото в металлической рамке. Видимо, ими Машка и раскурочила оконную раму.
Ни одна другая женщина не сумела бы выломать такую. Да что там — не всякий мужчина. Но она была Машка Иванова, Марья-поляница. Отогнула ножом для бумаг край рамы, чтобы добраться до торца стекла. А когда оно пошло трещинами от пары ударов обычной металлической рамкой по краю, высадила окно ногой. Я бы сделал так. Кажется, она тоже.
Я заставил себя встать, не обращая внимания на тормошившего меня Матвея. Передо мной появилась испуганная и раскрасневшаяся от гнева, вины и бега Анна, пробормотала «Прости», но я отодвинул ее в сторону и пошел к столу, на котором лежал белоснежный конверт с размашистой надписью «Ферро».
Я знал, что в этом письме, потому не стал распечатывать его, а просто положил в карман. Наверное, все еще надеялся на то, что ошибся. Но вездесущий Коновалов заметил мою находку и тотчас прицепился, требуя показать.
Со смертью Машки словно всем в одно мгновение стало не до нее. Она еще лежала там, внизу, а те, кто окружал ее, уже заботились только о себе и, насколько это касалось собственной шкуры, о корпорации.
Я снова оттолкнул Матвея и побежал вниз. Андроиды уже сложили то, что осталось от их создательницы, в черный мешок и как раз грузили в машину.
— Вы с нами, Носферату Александрович, — проговорил один из полицейских, которых я так и не удосужился запомнить по именам. — Если судить по базам корпорации, госпожа Ванна назначила вас «лицом посмертного доверия». Если вы сомневаетесь в том, что ответственность за ее смерть лежит только на ней, — садитесь в машину. Тогда мы оформим все нужные бумаги уже через пару часов, и вы начнете ваше расследование. Комиссар перешлет результаты осмотра места преступления вам на коммуникатор…
Он говорил еще что-то ровным и вежливым тоном, но я не слушал. Машка оставила мне «допуск к телу», но я не собирался им воспользоваться. Кто-то мог засомневаться, но не я. Маша Иванова всегда все решала сама, не позволяя никому руководить собственной жизнью. Поэтому и не удались все покушения, а вовсе не благодаря самоотверженности охраны или моей сообразительности. Сама судьба признала за ней право решать. Машка решила. Моим дружеским долгом было просто принять это решение.
Я заверил полицейского, что не собираюсь воспользоваться «допуском». Он поинтересовался, как распорядиться телом, и я не сразу нашелся, что ответить. Попросил приготовить тело к транспортировке на Землю. Машины покинули двор. Я распечатал конверт. Через плечо мне тотчас сунулся Коновалов и выхватил письмо.
«Землю — крестьянам, фабрики — рабочим, землянам — хрен с маслом, а тебе, упырю, — мою авторскую фигу». И размашистая подпись.
Коновалов передал мне листок и выругался. Мой переводчик отлично справился со своей работой, и я вполне почувствовал, как Матвей надеялся хоть на какое-то объяснение.
— Они ее затравили, — буркнул он зло. — Я их утоплю всех, до единого.
— Она сама. — Я взял его за плечо. — Сама решила закончить все разом. И дело не в пиджаках. Вы же знаете, кем была для нее Грета. Она просто не сумела жить с мыслью, что убила самого близкого человека.
— Так вы знаете? Комиссар сказал или сам дошел? — спросил Матвей, растеряв всю свою гномью воинственность. В его глазах было только удивление и недоверие — не мне, тому, что ее больше нет и ничто уже не будет по-прежнему.
— Сам. — Я вкратце рассказал ему о подозрениях Анны и моих наблюдениях. Он кивал, подтверждая догадки. Когда я попросил его объяснить то, чего еще не знаю, он не стал отказываться, хотя от меня не ускользнуло, как ревниво он глянул на меня. То, о чем я просил, до сегодняшнего дня принадлежало только двоим — ему и Машке. Но Коновалов решился.
— Все равно придется рассказывать об этом на суде, — бросил он устало, — хоть порепетирую. Я в тот вечер долго сидел на работе. У Марь был тяжелый день. Мы ждали какой-то гадости от землян, поэтому я еще раз перепроверил все, обошел лаборатории. Когда я заглянул ей доложить, в кабинете была Гретхен. Она только что пришла и казалась веселой и воодушевленной. Поздоровалась со мной, сказала, что Марь вернется через минуту, а когда я спросил, не могу ли ей помочь, она рассмеялась, укорила меня за любопытство и сообщила, что очень скоро о том, что она хочет рассказать Марь, узнает весь мир и это лучшая ее работа.
Хозяйка вернулась, и я вышел. Браслет Гретхен Эрн остановился через двадцать четыре минуты. Я был в другом крыле и бросился в главное здание, надеясь, что это не очередное покушение и Марь жива. Ее звонок застал меня в переходе. Она просила прийти одного — я разослал андроидов по зданию.
Когда я вошел, Гретхен лежала на полу, в осколках стекла. А Марь дрожащими руками вытаскивала из расколовшейся рамки фотографию. Ту, где она, Грета и старый губернатор.
— Она хотела откупиться от землян… Никак не желала слушать. Сказала, что уходит и решит все сама. Я рассердилась. Бросила, почти не глядя… А теперь она не дышит. И кровь… Ее браслет сломался, показывает одни нули… — Она бормотала бессвязно и почти неслышно, причем по-русски. Благо за время работы на корпорацию я понял, что здесь придется выучить этот язык, и понимаю достаточно хорошо.
Я сразу понял, что случившегося не исправить. У госпожи Ванна явно начиналась ломка, и я ввел ей наркотик. Когда она немного успокоилась, я оставил ее убирать кабинет, а сам забрал тело Гретхен и отвез к ней на квартиру, чтобы бросить подозрение на этого Эверса. Вижу по вашим глазам, хотите спросить, не мучила ли меня совесть, что подставляю невиновного. О нет, ни капли. В конце концов, именно он и его отношения с госпожой Эрн стали косвенной причиной ее гибели. Я вызвал андроидов уже с квартиры госпожи академика. Но потом подумал, что ее смерть может дать нам козырь против землян — так у меня появилась идея обставить все как жестокое предупреждение хозяйке «Нако». Думаю, знай Гретхен Эрн, для какой благой цели мне понадобилось так обойтись с ее телом, — она простила бы меня.
— Возможно, — ответил я. В голове шумело, я слышал, словно через воду. — Но если вы все это расскажете на суде, вас посадят.
— Может быть, — улыбнулся он одними губами, — а может, для судьи я приготовлю немного другую историю. А письмо, которое она оставила вам, послужит доказательством того, что перед смертью госпожа Ванна была настолько больна, что не контролировала своих действий.
Я снова посмотрел на письмо, понимая, что лучше всего сразу отдать его Ситтону.
— Могу я забрать то, что она мне оставила?
— Смотря что… — Коновалов не понял, о чем я, и мне пришлось показать пальцем нужную строчку в письме. Он невесело усмехнулся, а я вернулся в здание, поднялся на нужный этаж, передал комиссару письмо. Потом сбросил ботинки, забрался на стул и аккуратно снял со стены рисунок с лотосом.
— И правда на кукиш похоже, — попыталась заговорить со мной Анна. Я не ответил. Еще снимая эмблему «Нако» со стены, я заметил, что вся обратная сторона рисунка исписана мелким убористым почерком Машки. Я осторожно, держа рисунок лицевой стороной к комиссару и его ребятам, упаковал его в первый попавшийся бумажный лист и зажал под мышкой.
Комиссар уже направился ко мне, Матвей взял на прицел картину, явно подозревая, что Марь оставила ее мне не просто так, или все еще надеясь на «настоящее» прощальное письмо. Я сделал над собой усилие и жестами объяснил обоим, что сейчас вернусь. Повсюду была полиция, андроиды из охраны, какие-то люди, которых я не знал. Ни одного серого пиджака. По всей видимости, представители Союза земных предпринимателей занимались решением совсем других проблем. Я мысленно поблагодарил Санька за последнюю услугу.
Спрятаться в такой корпорации, как «Нако», было одновременно и элементарно, и сложно. Я мог заблудиться в этих переходах и коридорах в два счета, но и Матвей, и его сотрудники, зная все уголки и переключившись на нужные камеры, нашли бы меня за пару минут. Я точно знал лишь, что камер нет в туалете. Матвей, скорее всего, двинет через пару минут за мной.
Я, мгновение посомневавшись, обреченно махнул рукой и припустил в дамскую комнату. Там, по счастью, было пусто. Только в одну из стеклянных раковин мерно капала вода, и от этого стайка крошечных рыбок рывками, как грузик невидимого метронома, перемещалась вокруг сливной трубы. Я зашел в кабинку и неделикатно забрался с ногами на очередное стеклянное чудо, чтобы из-под двери не было видно моих ног. Развернул картину, уже не сомневаясь, что передо мной то самое — «настоящее» прощальное письмо.
«Милый Ферро. Если бы ты, как честный человек, женился на мне после того случая с физруком, ничего этого, пожалуй, не было бы. Но, как говорится, если бы да кабы на носу росли грибы. Извини, это я не про твой, про какой-нибудь другой, абстрактный нос, хотя на твоем получилась бы неплохая грядка. Прости, села писать о важном, а в голову какая-то дрянь лезет.
Ты, наверное, уже немножко пообвыкся с мыслью, что это я убила Грету. Догадываешься, что это исповедь. Вариантов у меня немного, да и времени всего ничего. И умирать как-то не страшно. Я умру, и все прекратится. Как минимум для меня. Я думала уничтожить «Нако» — Матвей расскажет тебе, — но потом поняла: не могу поднять руку на то, что делали мы с Гретой. Столько труда, столько любви. Из-за любви она и погибла. Променяла весь Чигги, всю нашу жизнь на своего смазливого пиджачника. Я отпустила бы их, но… Получилось так, как получилось. Нелепо как-то. Неумно. И признаться было нельзя. Уж очень не хотелось давать такой козырь в руки этим жадным свиньям из Союза земных предпринимателей. Надеялась, что ты и твоя следовательница все распутаете и, возможно, придумаете, как мне быть. Земля начала давить уже давно, еще когда ты приезжал в прошлый раз. Я неплохо держалась, правда, и когда ты влюбился в эту грианочку, и когда завис после свадьбы Юлия на две недели у Греты. Я никогда не чувствовала себя такой растерянной, но у меня на руках была моя корпорация, волки наседали со всех сторон. Я всегда считала себя слишком умной и сильной, думала, что разок попробую и брошу — но оказалось, у нас в Чигги все лучше, чем на Земле. Наркотики тоже. О моей зависимости не знала даже Гретхен, только Матвей. На нем много висит, и большую часть на него повесила я. Прошу напоследок, не натравливай на него комиссаров — пусть попытается начать все сначала. Все, что накопают на него, вешайте на меня. Мне теперь плевать с чрезвычайно высокой колокольни. Но материк я все же оставляю не ему, а тебе. Хотя бы потому, что ты еще не утратил способности сомневаться. Я дам тебе повод для сомнения. Корпорации осталось жить шесть часов. Ровно на такое время дают отсрочку коды, которые я ввела. Теперь судьбу «Нако» решаешь ты. Ты можешь через шесть часов ввести коды заново — после этого у тебя появится допуск в основную систему, и земляне, которые будут следить за каждым твоим шагом, смогут получить контроль над материком. Можешь оставить все как есть и свалить — тоже неплохой вариант, я предпочла его, дурного не посоветую, — тогда в час икс сработают электромагнитные бомбы, которые расположены по всему периметру территории «Нако» и под каждым зданием. Поверь, их более чем достаточно, чтобы все здания уцелели, но стали совершенно бесполезны, потому что ни на одном носителе в пределах материка не останется ни капли информации, а у научного сообщества Земли, да и других планет Договора не достанет пороху восстановить с нуля все, что мы с Гретой создали. Взять готовое они могут, а изобрести заново, собрать по крупицам гениальные проекты Греты — это же нужно время, труд, деньги. Чигги бросят, передадут какому-нибудь из старших материков. Или, если хватит наглости, в чем я нисколько не сомневаюсь, можешь оставить корпорацию себе и продолжить то, что мы начали. Ничего, что ты в этом полный профан, я в тебя верю, Шатов, выкрутишься».
Места на листе больше не оставалось, и последнюю фразу ей пришлось нацарапать на обратной стороне багета: «Прощай, самый близкий друг. С первой нашей встречи…» Видимо, она поняла, что места на раме не хватит для того, что она хотела добавить, и решила оставить невысказанным. В памяти всплыло ее лицо. Как она улыбалась одним уголком рта, насмехаясь над собственной романтичностью, не слишком идущей ее имиджу Железной леди.
Я усмехнулся сам, осознав горькую иронию происходящего. Судьбу корпорации по производству будущего решает посредственный земной журналюга, сидя орлом в кабинке женского туалета. Да что там корпорации — целого материка, который так долго был для меня идеалом разумного государства. Да, порядок и гармония держались, как на большой пуговице, на фактической диктатуре Машки, но ведь было хорошо. Стоит отдать руль землянам, как набегут сотни мелких диктаторов, набегут править, а не созидать. Одна крепкая мечта и крепкая рука — и стало возможным построить на заштатной планетке оазис «светлого будущего». Странные мысли для такого либерала, как я. Неправильные. Машка никогда не была одна. Они с Гретой были одним целым — сердцем материка. Поэтому Машка и не смогла остаться в одиночестве. Против землян требовалось выставить крепкий кулак — Марь сжала свою руку и выпустила руку Гретхен. Может, расскажи она ей сразу, как заедает Земля, как тяжело стоять против них в серебряных латах диктатора — умница Грета изобрела бы что-нибудь, до чего не сумела додуматься Марь, или хотя бы не стала изобретать того, что заставило Машку бросить ей вслед рамку с их первой фотографией на Гриане.
Земле я «Нако» не отдам. Это решение далось легко, без малейшего усилия. Оставалось придумать — как быть дальше. Самым соблазнительным казалось позволить электромагнитным бомбам выжечь «Накосивикосэ» наукоемкие мозги и оставить стервятникам мертвый остов некогда почти всемогущей корпорации. Некрополь. Склеп для Марь и Греты, надгробие почти материковой величины. Пышно, красиво, трагично. Имей я склонность к театральным эффектам такого масштаба — не сомневался бы ни секунды. Но я знал их обеих и прекрасно понимал, что они строили не стены, цеха и лаборатории — их детищем стала интерактивная душа «Нако», и отпустить эту душу к мрачным бинарным богам компьютеров, андроидов и электроовец было… неправильно. Жестоко. Это было еще одно убийство.
Но мог ли я взять на себя ответственность за эту душу?.. Если да — нужно ввести эти злополучные коды… Коды! Я осмотрел картину со всех сторон, поднося к самым глазам в надежде разглядеть цифры в складках лепестков или на гранях рамки. Их не было. Давно, в детстве, мы с Машкой придумывали разные шифры, чтобы родители и учителя не слишком любопытствовали, о чем мы договариваемся. Я потер лоб, припоминая те, что ей нравились больше всего.
— Вылезайте, Шатов, — раздался за дверью знакомый голос. — От меня все равно не спрятаться. Что у вас там?
— У нас там унитаз, — буркнул я, отчего-то даже не удивившись, что вездесущий гном нашел меня и здесь, — подробный отчет нужен?
— Если она оставила вам что-то, вы обязаны показать это мне. — Он нетерпеливо постучал в дверь. — Вы хоть понимаете, какая угроза нависла над материком?!
— Понимаю. — Я вышел, озираясь. В туалете не было никого, кроме злого и мрачного Матвея Петровича и стоящей в стороне пожилой женщины, скромно смотрящей вбок — на капающую раковину и мечущихся рыбок.
Я протянул ему картину.
— Что, и здесь есть камеры? Как вы меня нашли?
— Вот, познакомьтесь, — пробормотал Коновалов, не отрывая глаз от исповедального письма Машки, — Елена Марковна, наш штатный телепат. Без ее профессиональных навыков я бы вас еще часа полтора искал.
Елена Марковна склонила голову, не зная, как ко мне обратиться и вообще — стоит ли обращать на меня внимание.
— Очень приятно. — Я протянул ценной сотруднице руку, но она не пожала ее, покосившись на открытую дверь туалета.
— Мы бы с вами сработались, — не удержавшись, добавил я, невольно подумав, что давно надо было перебраться на Гриану и быть рядом с девчонками. Может, из меня вышел бы неплохой начальник Елене Марковне.
Телепатка моргнула, не понимая моих намеков, а я подумал, что, если души Машки и Греты летают где-нибудь поблизости, они точно оценят мою шутку.
Размышления прервал Коновалов. Прочитав до конца адресованное мне послание, он потемнел лицом так, что показалось — его хватит удар, спешно выпроводил сотрудницу и выскочил сам, так что я едва успел догнать его уже в конце коридора.
Он шел со скоростью, какую физически не мог развить, но адреналин способен и не на такое. Всплыло в памяти это «Матвей объяснит», вскользь упомянутое в письме. Матвей объяснял не мне, а службам Чигги. Он очищал материк.
— Эвакуация, приказ по схеме семь, пятая ступень, восемнадцатая сложность. Массовая угроза, повторяю, приказ по схеме семь. Тотальная эвакуация. Группам один и два — оповестить общественность, с третьей по четырнадцатую — подготовить космолеты компании для общематериковой эвакуации, с пятнадцатой по двадцатую — оказать помощь населению, не допустить паники.
Где-то внизу, послушные его приказам, растекались по городу муравьиные колонны андроидов. Взволнованные голоса передавали эту абракадабру по проводам, через эфир, виртуальные сети.
— Приказ по домашним помощникам, — продолжал на бегу говорить в какую-то небольшую черную коробочку Коновалов, — оказать помощь в эвакуации подотчетных семей, ускорить сборы, согласно графикам организовать перемещение к местам распределения по летательным аппаратам. Лицам, имеющим противопоказания к межпланетным перелетам, приготовиться к перемещению на первый и третий материки, провинции Докрава, Эвина, Нижняя Аптис, полисы Овриа-марис и Им-аэ подтвердили готовность принять беженцев. По мере подтверждения список принимающих стран будет пополняться. Сопровождать прикрепленные семьи, на базу до приказа не возвращаться.
Я схватил его за руку и заставил остановиться. Коновалов развернулся так резко, что я невольно отпрянул.
— Что?!
— Зачем эвакуация?
Он ткнул мне в лицо картину:
— Она написала вам о бомбах, Носферату Александрович?
— Вы же сами видите…
— Но она не написала, что бомбы заложены в два контура. Один — электромагнитный, второй — кристаллы «слона».
— Взрывчатка?
— Очень хорошая взрывчатка. Синтез октогена и CL-20. И ее там столько, что от «Нако» останется лишь большая яма, снесет полматерика. Под каждым зданием, под каждой лабораторией свой контур. А в этих лабораториях есть вещества, которыми не стоит дышать людям с органическими легкими. У нас осень, Шатов, ветрено. Все, что поднимется в воздух, понесет на остатки Чигги… Я обязан сообщить об угрозе и содействовать эвакуации жителей.
— Но она же написала, что передумала уничтожать корпорацию! Что сработает только электромагнитная! — Я попытался отнять у него картину с «письмом», но Коновалов предугадал мое движение.
— Скажите, Шатов, а вы уверены, что электромагнитная бомба не зацепит «слона»? Полетят «мозги» у всех систем — вдруг рванет? Вы готовы взять на себя ответственность за смерть и заражение тысяч людей?
Я промолчал.
— Марь последнее время почти не контролировала себя, наркотики взяли над ней власть. Вы уверены, что, уже написав эту исповедь, она в порыве гнева не передумала и не запустила обратный отсчет по другому контуру?
Наверное, я выглядел растерянным и несчастным, потому что он посмотрел на меня с явной жалостью:
— Ладно, не берите в голову. Отдайте мне коды и срочно пакуйте чемоданы. Тогда успеете вылететь на Землю среди первых. Боюсь, даже если эвакуация будет идти в штатном режиме, шесть часов — слишком мало, последний транспорт может тряхнуть. Ну же, давайте коды, что она вам оставила, Носферату Александрович, андроиды подбросят вас. Сейчас как раз выезжает группа.
— Вот все, что она мне оставила, — ответил я ему. Матвей, видимо, не поверил мне, но на всякий случай еще раз пробежал глазами послание.
— Здесь ничего нет, — рассерженно бросил он, — не тратьте мое время, господин Шатов. Коды! Я не хочу, чтобы эта корпорация взлетела на воздух.
Он так и стоял напротив меня, протягивая руку, словно надеясь, что я сейчас выну из кармана листочек с кодами и вложу в его ладонь. Я вдруг ясно понял, как ему хочется, чтобы я отдал Чигги. Почти невыносимый груз ответственности, взваленный на меня Машкой, был бы ему в радость. Я с мстительным удовольствием напомнил себе, что, несмотря на все коноваловские заслуги, Хозяйка медной горы выбрала меня, а что пока не выходит каменный цветок — это всего лишь временная трудность. Машка, которую я знал всю жизнь, даже под властью неведомой грианской химии не могла подставить меня. Я доверял ей, а она доверила мне самое дорогое. Значит, где-то на картине с лотосом есть вся необходимая информация. Нужно только найти…
— Вот они, коды, — сказал я Матвею, с болезненным злорадством наблюдая, как вытягивается его лицо. — Здесь, в записке. Она уже у вас.
— Я не понимаю этого шифра, — отозвался он, сатанея, — пока соответствующий отдел, если он еще не приступил к эвакуации, расшифрует запись, пройдет больше шести часов. Вы хотите из глупого тщеславия погубить материк?!
— Глупое тщеславие здесь только ваше, Матвей Петрович. — Я потянул за край картины. — Отдайте лотос и займитесь своими обязанностями, а я попытаюсь отыскать коды. Думаете, госпожа Ванна была слишком высокого мнения обо мне?! Что ж, если правы вы, а не она — вам стоит найти в космолете место и для себя. Я останусь здесь и через пять часов тридцать четыре минуты введу в главный компьютер нужные цифры. Где «комната с красной кнопкой» — я знаю, можете не провожать.
Он глянул на меня тяжело и гневно, но тотчас развернулся и быстрым шагом двинулся дальше по коридору, продолжая командовать эвакуацией. Картина осталась у меня в руке. Но сил продолжать браваду не было.
— Коновалов, — окликнул я его, — что сделают с ее телом?
— Лишнего транспорта на Землю сейчас нет. — Несмотря на приличное расстояние, он услышал меня. — И госпожу академика, и госпожу гендиректора кремируют. Если отыщете коды, потом заберете их прах и переправите по своему усмотрению. А теперь извините, мне надо позаботиться о живых.
— Мне тоже, — ответил я тихо, так что он уже не мог услышать. Набрал номер Анны. На экране бродили круги видеофонного вызова — занято. Я на ходу вызвал Первого и попросил доступа в корпоративную сеть услуг. Тот некоторое время не отвечал, видимо, связываясь с Матвеем, а потом и вовсе отключился, но вместо него в видеофоне появилось гладкое, как у Шалтая-болтая, лицо виртуального оператора. Я заказал кар к центральному входу главного здания «Нако» и еще один — к дому Аполинарии Родионовны. У Анны снова оказалось занято, и я нашел местный телефон и позвонил бабушке Стерн. Она принципиально не пользовалась видеофоном, но ее поставленный глубокий голос лучше любой камеры демонстрировал эмоции пожилой дамы.
— Какое счастье, Носферату Александрович! — воскликнула она. — Объясните им, что я никуда не поеду! Это глупость, безобразие и бред! Да-да, Витязь, и не смейте трогать мои вещи. Все останется на своих местах!
— Полина Родионовна, я скоро буду у вас. — Спокойствие, которое давалось мне с таким трудом, оказалось заразительным. Старушка перестала возмущаться. — Позвольте Витязю собрать ваши вещи. Мне жаль, но настало время осуществить вашу мечту, пусть и не так, как вы предполагали. Вы полетите на Землю, моя дорогая Полина Родионовна. Вернетесь на родину предков, в Россию. Гробов там не так уж много…
«Возможно, очень скоро здесь их будет значительно больше», — добавил я про себя.
— Но есть люди, с которыми вы почувствуете себя как дома. Моя мать, думаю, обрадуется знакомству с вами и поможет устроиться. Марта, наша помощница по дому, не сомневаюсь, будет в бешенстве. У них обеих такой же безобразный характер, как у вас, поэтому вы не заскучаете. Соглашайтесь, моя дорогая.
Я улыбнулся на последнем слове, зная, что старая дама почувствует это.
— Умеешь ты уговаривать, негодник, — пробурчала она. — Какая же гадкая старуха откажется от хорошей склоки. Твоя домработница — достойная соперница в утренних пикировках? У нее хватит образования?
— В ней кровь кайзеров, — заверил я, — отсутствие школы она с лихвой восполняет доставшейся от предков волей, а за изяществом можете обращаться к моей маман. Вам ведь по нутру мое чувство юмора — оно унаследовано от Саломеи Шатовой… А еще — у нее постоянно валяется на столике в прихожей несколько лишних пригласительных в оперу, а на входе в любой музей достаточно сказать, что вы от Саломеи Ясоновны, — и вам открыты двери всех галерей.
— Все это слишком вкусно, — не сдавалась бабушка Стерн. — В чем подвох? Зачем ты мне все это рассказываешь, хитрый мальчишка? Мы ведь полетим вместе, да?
— Увы, моя дорогая Полина Родионовна, я не смогу. Есть дела. Но я постараюсь присоединиться очень скоро. Сейчас к вашему крыльцу подъедет кар. Окажите мне любезность — вылетайте на Землю как можно скорее, не заставляйте мою матушку ждать.
— Ферро, — в трубке послышался голос Анны. Полина Родионовна пробурчала что-то о невоспитанной молодежи, передавай ей телефон. — Ты можешь рассказать, что происходит?
— Могу, — ответил я. — Есть угроза для материка. В детали вдаваться не буду. Просто прошу — забирай нашу хозяйку, Райсов и улетайте.
— А ты?
— Марь оставила мне кое-какие полномочия. Мне придется немного задержаться, но я улечу с последним транспортом.
— Точно?
— Обещаю, — солгал я.
— Давай я перезвоню со своего, включи видеорежим.
Захотелось увидеть ее. Может быть, в последний раз. Взглянуть в ее серые глаза.
— Нет.
— Ты ведь простишь меня, Ферро? — прошептала она совсем тихо. — Ты же понимаешь, что я не имела права скрыть от комиссара информацию. Ведь ничего не случилось…
— Конечно, я тебя прощаю, — липовое прощение наполнилось искренней нежностью. Я все еще любил ее, но… самое грустное уже случилось. На этой планете мне больше некому доверять. Анна сделала свой выбор. И отчего-то я уже не нуждался в том, чтобы она передумала, чтобы осталась со мной на эти пять часов. Мне хотелось, чтобы она была счастлива, благополучна, безупречна, как всегда, но где-то там, на Земле, моя связь с которой с каждой минутой, с каждым сказанным словом становилась все тоньше. А невидимая пуповина, какой перед смертью соединила меня с Чигги Машка, за считаные часы грозила превратиться из паутинки в стальной трос. Права была бабушка Стерн — на этой планете появилось два очень дорогих мне гроба, и нити воспоминаний и сожалений накрепко связали меня с Грианой.
Я попросил Анну поторопиться со сборами и попрощался, сославшись на срочное дело. На этот раз не солгал. Передо мной уже были двери Машкиного кабинета. Я, припомнив, как это делала Машка, вытянул из стены пульт и посмотрел на мониторы. На всех щелкал цифрами обратный отсчет, а под ним темнели три пустые строчки. Я провел рукой над сенсорами.
«Введите код», — зажглось в верхней строке.
— Надеюсь, ты не переоценила мои способности, Мари, — пробормотал я и уселся в кресло.
В кабинете было прибрано, но от того порядка, что всегда любила Марь, не осталось и следа. Окно закрыли стеклопластовым щитом поверх покореженной рамы, на ковровом покрытии под ним еще виднелись осколки.
Я снова осмотрел рисунок с лотосом, не усидел в кресле и прошелся по кабинету. Раз или два в дверь сунулся кто-то из «соток», но не счел необходимым со мной заговорить. Я взял со стола графин и вылил остатки воды в плошку с чахлым папилио ноктурналис, перемазав пальцы желтой пыльцой. Поискал подсказки на столе, выдвинул пару ящиков — те, что не были заперты. Среди документов — по-чиггийски и по-русски — обнаружилась тоненькая пачка фотографий. Несколько — еще наших школьных. Мои валялись где-то на книгах в библиотеке. Машка хранила свои бережно. Я перебрал их, и воспоминания, солнечные и добрые, нещадно впились когтями в горло, перекрывая дыхание. Но неутомимый разум тотчас отыскал желанную точку опоры.
Я выскочил из кабинета, надеясь, что кар ждет у входа.
Чем заполнить первую строчку, я вспомнил сразу. Двадцать третье февраля в шестом классе. То, что Машка потом называла исключительно «случай с физруком». Мы забрались в преподавательскую каморку в спортзале, чтобы исправить в школьной базе мою двойку за кросс, а Машке вывести две пятерки по легкой атлетике и нарисовать трояк — она ужасно не хотела бегать за школу на городских соревнованиях, а с ее успеваемостью лучшей кандидатуры не находилось. Мы едва успели выключить компьютер на столе физрука, как в двери чиркнула карточка. Умница Машка, конечно, прикрутила блок на замок, но физрук был сильным мужчиной, сильнее магнитного замка. Он пришел не один — привел даму. Мы забились в кладовку для мячей и просидели на них, переплетясь, как шнурки на кроссовках, и тихо хихикая, пока физкультурник и его гостья не закончили зарядку для хвоста. Маша уже тогда понимала, что знание — власть над миром. Стоит ли говорить, что моя двойка исчезла сама собой и до конца школы я не получал по физкультуре ниже четверки, а Машка не только не отправилась на городское соревнование, но и вообще волшебным образом оказалась освобождена от физкультуры и появившееся время тратила на кружок по робототехнике?
Странно, что я так хорошо помнил тот день. А вот точную дату свадьбы Юла и Хлои забыл напрочь. Всю дорогу я звонил Райсам, но никто не брал трубку.

* * *

Дом на улице Фрегата был пуст. Ветер мел по тротуару желтую пыльцу и листья. На дорожке к дому остались следы автомобиля Креба. Я вспомнил, что так и не вернул Линде ее кар.
Аквариумы, оплетавшие дом Райсов, опустели. В стеклянных трубах лежали умирающие водоросли. Сторожевых рыб с собой им взять, скорее всего, не позволили, но, зная Креба, я был уверен, что пучеглазые сторожа переселились в соседний пруд и, стоит хозяевам прийти за ними, резво попрыгают в сачок, чтобы вернуться к работе.
Дверь была заперта, но я обогнул дом через сад и под кадкой с какими-то крупными розовыми бутонами, напоминающими медуз на стеблях, отыскал ключ от задней двери.
Прошел через кухню и комнаты с заботливо накрытой чехлами мебелью и опустевшими аквариумами, остановился у лестницы наверх. Многие фотографии Райсы забрали с собой, но свадебное фото Хлои висело на своем месте. Видимо, Линда все-таки уговорила Креба «не брать лишнего». Я перевернул фото. Магдола всегда отмечала дату, даже когда была уверена, что не забудет. На обратной стороне фотографии аккуратным круглым почерком был вписан код для второй строки.
Третьим… был день нашей встречи. Первое сентября. У Машки был такой огромный бант, что ее прозвали Хиросима. Но это прозвище очень скоро забылось, потому что слишком к ней шло, и никто не решался вызвать на себя гнев Ивановой. Бантик тоже исчез быстро. Уже в конце первой недели Машка остригла волосы так коротко, что ленту можно было только приклеить скотчем.
Я записал в коммуникатор получившиеся числа, сварил себе кофе.
У меня оставалось еще четыре часа. В Чигги стояла тишина, поэтому я отчетливо слышал, как проносятся над городом самолеты, увозящие беженцев и их андроидов на соседние материки.
Было еще четыре часа. Поэтому я неторопливо пил кофе, ощущая, как на мои плечи наваливается все то, что я гнал от себя в эти три дня. Горечь, разочарование, вина, усталость.
Когда я вышел на улицу, вязкие грианские сумерки уже клубились в садовой тени. Небо хмурилось, поднялся ветер и понес вдоль дороги золотую пыльцу «бабочки» и пару танцующих пакетов, которые бросил в спешке кто-то из уезжающих. Бумажный танцор приник к моим ногам, но тотчас рванулся прочь, подхваченный струей холодного осеннего воздуха.
Я двинулся вслед за ним, стараясь не отставать. На улице не осталось ни души. Было так тихо, что я невольно вздрогнул, когда зазвонил ком.
— Ну что, Шатов, как коды? Сейчас уходим последним транспортом. Вы с нами? Кар есть? Куда прислать парней? — Коновалов экономил каждую секунду.
— Летите без меня, Матвей Петрович, — отозвался я.
— Остаетесь? — Он по-прежнему не верил мне.
— Капитан покидает корабль последним, — усмехнулся я. Он буркнул что-то о том, что это не мой корабль, но не стал уговаривать.
Я понял, что остался один. Один на целом материке. Ни одной живой души, ни одного андроида. Только затаившаяся среди холмов громада «Нако». Казалось, она смотрит на меня издали тысячами окон и ждет моего решения.
Я не стал забираться в кар. Духота — предвестник дождя — окутала все своим влажным дыханием. Я шел пешком до самой корпорации. Замки и лифты молча подчинялись движению моей карточки.
В кабинете Машки я подвинул кресло к пульту и ввел первый код. Второй. Но на третьем мониторы зловеще сморгнули, вспыхивая алыми надписями. Ошибка.
Третий код. Первое сентября.
Сердце заколотилось в горле. Ошибка! Страх грохнул барабаном в ушах.
И тотчас схлынул.
Я набрал другие цифры. Компьютер принял их, разрешая доступ в святая святых корпорации. Это я увидел ее первого сентября, и то — благодаря нелепому банту. А за два дня до этого была перекличка, ливень в школьном дворе. Мы с мамой стояли под зонтом, который держал… дай ветер памяти… лорд Арчи Вельдский, он в тот год очень красиво ухаживал за мамой. И какая-то девочка прыгала рядом с нами через лужу и едва не упала, но я сумел удержать ее за воротник куртки.
Настал день, когда я не успел ее подхватить.

* * *

Я долго ковырялся в файлах и командах, но в конце концов отключил — на всякий случай — все контуры и придвинул стул к большому межпланетному видеофону на Машкином столе.
Монитор долго рябил, пока наконец не откликнулась Земля. Завращался значок связи. Появилась строка адресата. Я набрал маму. Она тотчас обрушилась на меня с упреками, что так долго не выходил на связь. Я не стал оправдываться — она все равно никогда не слушала, просто сообщил, что через пару часов Анна Моисеевна прибудет к ней с гостьей и я бы очень хотел, чтобы эта гостья осталась у нас столько, сколько пожелает.
— А когда вернешься ты?
— Понимаешь, мам… Машка погибла. — Она ахнула. — Скоро это будет в газетах. В общем, я пока останусь здесь, в Чигги. Сколько — еще не знаю. Надо кое-что сделать.
— Делай что должно, — сказала она тихо.
— И будь что будет, — невесело усмехнулся я.
— Попрощайся и за нас.
Я обещал. Потом, не удержавшись от искушения проверить межпланетный канал на коммуникаторе, позвонил Михалычу и, не слушая его воплей, сказал, что на работу не выйду.
А потом набрал еще один питерский номер.
— Отто?
Он сонно попытался послать меня на фиг до утра.
— Слушай, дружище, — сказал я, — помнишь, ты говорил, что тебе надоела вся эта секретность и охрана? Не думал о том, чтобы что-то поменять?
— Что? — Он все еще не мог проснуться.
— Скажем, планету. Что ты думаешь о должности генерального директора «Накосивикосэ»?
— Ты спятил, Ферро! Думаешь, те, на кого я работаю, так просто отпустят меня директорствовать на Гриану?!
— Я их уговорю. Как сказал один мой друг, знание — власть над миром.